Будучи ещё на улице, с конвоем, Лобов не видел света ни в одной из камер, и по наивности своей подумал, что в тюрьме отбой, как в армии, и свет просто везде выключен, а потому и ожидал увидеть в камере полумрак, темнее чем в коридоре, и спящих людей. Но оказалось, что свет здесь не выключают никогда. Пришлось повернуться на левый бок, подняв воротник робы от света. Левой лопаткой ещё сильнее ощутил холодное железо нар. Так и заснул, с мыслями о возможной простуде или воспалении лёгких. Заснул Лобов крепко, но только где-то во второй половине ночи. А всю первую половину только и делал, что ворочался с бока на бок, да в туалет бегал: мочевой работал от холода как от арбуза или пива.
Проснулся по проверке, когда открылась «кормушка» и контролёр велел поднять головы. Двери даже не открывались. Арестанты пересчитывались через «кормушки».
- Кто Лобов? Это тебя ночью закинули? Понятно. - И кормушка закрылась.
- Слышь, военный? Ты есть то будешь? Вон ухи на тебя дали, - сказал с верху сосед.
Лобов только тут заметил, что пока он спал, и по-видимому - крепко, на столе появились миски с баландой. Так не хотелось вставать с нагретых за ночь нар, реально тёплых, но - надо. По военному вскочил. Прошёл к умывальнику. Старый, облезлый умывальник, в духе сталинских коммуналок. Кран до конца не закрывается, вода постоянно бежит тонкой струйкой, ледяная. Лобов умылся. Вытираться пришлось полой своей майки-тельняшки. Подошёл к столу. Глянул на миску с ухой: фигня какая-то. К тому же у Лобова ложки не было, и быть не могло. На столе ложек тоже не было. У бомжа просить – себя не уважать. Решил Лобов потерпеть до обеда, а там видно будет. Сосед с разрешения и с удовольствием съел уху за Лобова. В коридоре с наступлением рабочего дня слышна была суета: началось в колхозе утро. Поговорить с соседом у Лобова так и не получилось: казалось, что сосед только и делает сутки на пролёт, что спит, как сурок. Примерно в 13 часов начался обед, но про Лобова будто забыли. Обед «подавали» по-прежнему только на одного. В то время, как Лобов скромно сидел на нарах, его сосед, крутившийся у двери, вдруг проявил о нём заботу.
- А где на новенького обед? Нас здесь двое! Завтрак на одного и обед тоже!?
- В 10-й говорят двое!? – у кого-то спросил разливающий (тот же арестант, - «холоп»).
Подошёл контролёр: - А-а, здесь же без аттестата один сидит. Я и забыл про него. Точно, налей и ему.
- А хлеба? - вставил Сёмин.
- Поделись, раз такой заботливый. - Сказал контролёр, закрывая кормушку. – Хлеба на него нет!
- А ты-то что молчишь? С ними только так и надо. Это же твоя пайка! Будешь молчать - голодным останешься. - Сосед впервые начал давать Мише хоть какие то наставления.
Сёмин сел за стол и начал есть. Без ложки! Минут через пять открылась кормушка и всё тот же наливающий протянул в неё пайку хлеба. Лобову.
- Ну вот, видишь? - подтвердил Сёмин. - Захотят, так всё найдут. Слышь, земляк! - Сёмин крикнул наливающему, - а ложки нет у тебя? Отдадим! - Ответа не последовало.
- Блин, плохо без ложки жить.
Есть суп без ложки Лобов не стал. А сосед, выбрав в куске хлеба (четвертинка булки) мякиш, приспособил его корку под ложку и, видимо уже привычно, уплетал обед. Ещё одно неудобство тюрьмы - отсутствие ложки. А кто бы из преступников с собой ложку в кармане (или в сапоге, как солдаты) носил на случай поимки!?
Перед самым ужином за Лобовым всё таки пришли. Режимник. Незнакомый Лобову офицер, в офицерской рубашке без погон (на кителе погоны остались). - С вещами на выход! - Миша вышел на продол.
- А вещи твои где?
- Так нету у меня ни чего. - Лобов развёл руки.
- Пошли! Тебя хоть покормили?
Лобов мотнул головой.
- Про тебя и забыли уже! И ты - молчал. Сейчас пойдём - получишь матрац с подушкой - и в камеру.
А Лобов уже и привык (!) как то к своей первой камере, и к соседу привык. Хоть тот и спал сутками на пролёт. Пусть бы и забыли про Лобова в этой камере лет на десять.
Михаила привели в ещё одну каптёрку (на втором этаже), там другой осужденный-каптёр записал Лобова в карточку, выдал ему матрац, подушку без наволочки и одну простынь. Лобов расписался за казённое имущество. Режимник в это время с кем-то разговаривал, и из разговора Лобов понял, что ведут его на какой-то «десятый пост».
Поднялись по лестнице, со стеклянными блоками вместо окон, на четвёртый этаж. Как понял Лобов - это и был десятый пост.
Режимник открыл тяжелую металлическую дверь своим ключом, вошли на широкий коридор
(продол), тянувшийся с лева на право. Прямо напротив входной двери, у стенки, стоит стол дежурного контролёра. Тот оторвался от каких-то своих бумаг (Лобов заметил, что это журнал «Огонёк»), и поднялся им навстречу.
- Этого в четыреста одиннадцатую, - бросил режимник.
- Понял. - Долговязый, средних лет контролёр, шарил по столу в поисках ключей.
Все трое двинулись в левую сторону продола: впереди - контролёр, почти в припрыжку (услужливый такой), за ним Лобов с матрацем, сзади не спеша – режимник, или опер?.
Потолки в коридоре высокие, лампочки, ватт, наверное, по сто, висят на приличном интервале друг от друга, от чего в коридоре почти полумрак, не смотря на то, что на улице вечер - в самом разгаре. Единственный хорошо освещённый пятачок - у стола контролёра, от настольной лампы.
По обеим сторонам продола вереницей тянутся двери камер. Деревянные двери, обитые толстой жестью, с глазком и окошком для выдачи пищи («кормушка»). «Кормушки» откидываются в сторону продола, но сейчас они все закрыты на задвижки с петлями под замок.
В некоторые «глазки» (при желании они тоже открываются изнутри, как в «стакане»), заметил Лобов, что за ним и его спутниками следили любопытные глаза. Лобов поёжился – как то неприятно, когда тебя нагло рассматривают почти в упор.
Подошли к камере с нарисованным на двери номером «411». Контролёр начал открывать дверь. В камере, напротив четыреста одиннадцатой, «глазок» тоже на половину был открыт:
- В четыреста одиннадцатую кого-то закидывают! - Кто-то невидимый за дверью, не то доложил кому-то, не то сказал сам себе. Но получилось громко.
Режимник тут как тут: отработанным движением мгновенно распахнул «кормушку» и указал на кого-то пальцем в глубине камеры:
- Вот ты, ты-ты, иди сюда. Сюда я сказал. Как фамилия? Фамилия, спрашиваю!
У «кормушки» кто-то вяло оправдывался. Ещё несколько человек, воспользовавшись открытой кормушкой, продолжали так же нагло рассматривать Лобова, ни сколько не смущаясь режимника. В конце концов, режимник услышал, что хотел:
- Готовься в изолятор, завтра поедешь.
Лобов заметил, что режимник не записал фамилию: - запомнил, что ли? Или просто жути гонит?
- Напишешь докладную на Крапивина, - сказал режимник контролёру, в то время как тот уже распахивал четыреста одиннадцатую.
- Ах, вот оно что, - заметил Лобов, - всё оказывалось ещё проще: на то он - и контролёр, чтобы номер камеры с фамилией запоминать и докладные писать.
(продолжение следует)