Анатолий Аграновский был журналистом номер один советской печати. Печатался он редко — раза три-четыре в год, но всякий раз появление его пятиколонника в "Известиях" становилось событием всесоюзного масштаба. Чаще всего это было исследование какой-то экономической проблемы, а иногда он углублялся в моральные темы. Но есть у него один очерк, в котором рассказывается уникальная история.
Текст: Николай Андреев
Очерк называется "Как я был первым". Начинается он так: "Хорошо быть первым. Первым узнать, первым поспеть, первым написать... Я приехал в село Полковниково на Алтае ранним августовским утром. Приехал до сообщений радио, которые сделали это село всемирно известным..."
ОРДЫ ЖУРНАЛИСТОВ В ПОЛКОВНИКОВЕ
Шел август 1962 года. Полковниково — родина Германа Титова. Тогда полет в космос был событием эпохального масштаба. Космонавтов знали все. Их биографии изучали в школах. А уж тем более Германа Титова — второго в мире космонавта.
"Слава входит в дом Титовых-родителей шумно, неуютно. Она потная, задыхающаяся и, увы, бестактная", — пишет Аграновский в дневнике. Полковниково тогда заполонила орда журналистов. Все хотели подробностей о детстве и юности Германа Титова. Первыми, еще до полета, появились в деревне журналисты московских изданий и Всесоюзного радио. Они, понятно, были проинформированы о предстоящем событии, но скрывали причину приезда в село. Ничего не сказали даже родителям Германа. Корреспондент "Красной звезды" приехал с удочками, будто бы порыбачить...
Уже после сообщения о полете прибыли журналисты краевых газет Алтая и соседних областей. И только когда радио голосом Левитана объявило на весь мир о новом прыжке в космос, о событии узнали в районной газете. Примчались редактор и фотокорреспондент. Родителей космонавта уже сажали в машину — везти в аэропорт Барнаула, где их поджидал самолет в Москву. Редактор кричит фотокорреспонденту: "Леша, снимай! Скорее!" А Леша: "Пленку забыл!"
Но почему Аграновский пишет, что он первый? На следующий день в "Известиях" вышел очерк о втором космонавте, но написан он другим журналистом. "В редакции уже имеется, написан, набран большой материал о Германе Титове, приоритет "Известий" был обеспечен, — вспоминает Аграновский. — Но он был обеспечен еще раньше, треть века назад". И вот тут-то, треть века назад, начало истории о Германе Титове и Анатолии Аграновском.
Очерк Аграновский продолжает так: "На следующее утро в большом сибирском городке я встретился с человеком, о котором заранее знал, что понять его будет непросто. Я спешил, потому что днем позже он не стал бы со мной говорить. Я не предупреждал его, мне надо было застать этого человека врасплох".
ПЫТЛИВЫЙ УМ И БАЛАГУР
А история начинается в 20-х годах прошлого века. Учитель Адриан Митрофанович Торопов организовал в алтайском селе Верх-Жилинское коммуну "Майское утро". Днем в коммуне трудились, вечером устраивали читки художественной литературы. Читали Пушкина, Толстого, Тургенева, Лескова, Бунина, Некрасова, Писемского, Гейне, Ибсена, Гёте, Мольера, Гауптмана, Мопассана, Метерлинка, Гюго. Читали произведения и современных писателей — Зазубрина, Пришвина, Сейфуллиной, Серафимовича, Катаева... И так почти десять лет. В те годы в селе — ни кино, ни радио, только книга да газеты связывали людей с культурой великой страны.
Они не только читали, но и разбирали прочитанное. Обсуждения проходили эмоционально. Топоров записывал высказывания крестьян. А потом издал книгу "Крестьяне о писателях". Она у меня есть. Не оторваться. В книге — россыпи народной мудрости, богатство самобытного русского языка. А главное — подкупает любовь крестьян к литературе.
Хочется приводить и приводить примеры мудрости, богатства языка "Белинских в лаптях", как назвал их московский журналист, но это не даст представления о том, как проходили обсуждения — книгу нужно читать полностью. Приведу лишь некоторые мнения о Пушкине — любимом авторе коммунаров. Топоров пишет в книге: "Ни разу не мог угодить крестьянам на пушкинские читки, а читал каждый раз до изнеможения. Но закрываю книгу и всегда умоляющие голоса: "Читайте, читайте еще!" И приводит мнение крестьян. Ломакин Т.Н.: "Когда слушаешь сочинения Пушкина, то в душе у тебя такое настроение, как будто дожидаешься важного гостя или счастья". Пронякин И.П.: "Как на легких рысях несет тебя Пушкин..." Носов И.А.: "Язык у Пушкина — огонь и бритва". Прочитав книгу, закрыл ее с сожалением. Услышишь сейчас подобное от крестьян? Да и кто придет на читку?
Среди тех, кто участвовал в читках, были оба деда Германа Титова: Павел Иванович Титов и Михаил Алексеевич Носов. Топоров составлял краткие характеристики участников читок, о Павле Ивановиче написал: "Пытливый ум, который не нашел при царизме надлежащего развития. Хороший по природе человек". О Михаиле Алексеевиче: "Был до коммуны крестьянин-бедняк. Нес много нужды. В коммуне воскрес. Суров. Насмешлив. Балагур. Остроязычен".
Приведены в книге суждения о книгах и Павла Ивановича, и Михаила Алексеевича. Читали "Ташкент — город хлебный" Александра Неверова. Павел Иванович был краток: "Этот писатель жизни учит. Горька жизнь многих детей. Только к чему это детское горе? Над этим надо раздуматься". А Михаил Алексеевич высказался на обсуждении "Гроба подполковника Недочётова" Исаака Гольдберга. Замечу, я не слышал ни об этом авторе, ни о его произведении, а среди коммунаров оно вызвало бурное обсуждение. Вот мнение Михаила Алексеевича: "Этот "Гроб" надо с большим сердцем читать. Народный разговор у писателя — самый натуральный. Так он и поставлен, как мы балаболим".
Титов и Носов редко вступали в обсуждение, если же говорили, то кратко. А вот Александра Михайловна Титова, бабушка Германа, была активна на читках. Говорила образно, разбирала подробно и сюжет, и персонажей. Вот что говорила о романе Владимира Зазубрина "Два мира": "Неспокойная эта книга. Все время она тебя дергает. Придает всем людям страсти. Никакие еще книги я не поняла так, как эту. Сочинитель ее — многоумный, видать, человек".
Читали много драматических произведений. И во время обсуждения пьесы Константина Тренева "Любовь Яровая" возникла мысль: а не взяться ли за ее постановку? И взялись! Режиссер, понятно, Адриан Митрофанович. Так в коммуне возник театр. Ставили "Лес" Островского, "На дне" Горького, "Квадратуру круга" Валентина Катаева, замахнулись даже на Шекспира, поставили "Гамлета". Премьеры проходили с бурным успехом.
Топоров создал струнный оркестр и хор, которыми сам и дирижировал. Выступали с концертами в окрестных селах и даже в крупных городах — Барнауле, Новосибирске.
"БАРИН, КОТОРЫЙ НЕ МОЖЕТ ЗАБЫТЬ СТАРОГО"
Школьники не участвовали в читках. Они читали на уроках. И Топоров учил их не только чувствовать слово в книге, но и видеть его в окружающей природе. Один из учеников, отец будущего космонавта, Степан Павлович Титов, в воспоминаниях пишет: "В теплые дни водил нас к перелескам. Учитель обращал наше внимание на далекие и близкие планы местности, на темное изваяние соснового бора, заставлял наблюдать, сравнивать, находить образы.
— Скажи так, чтобы я с закрытыми глазами видел тень, лес, поле, дорогу — как на картине художника.
Усердно работают наши головы, ищут сравнения, краски, полутени, уши ловят скупые звуки в молчаливом лесу. Высказываемся, обсуждаем, учитель выносит приговор:
— Начинаю видеть, но пока мутновато, проясни сравнением, тронь цветом. — И другому ученику: — А у тебя удачно, зажило, хорошо вижу. Запиши.
Это были азы нашего творчества".
Какое замечательное дело: крестьяне тянутся к литературе, к культуре, к свету. Топоров учит детей видеть прекрасное в окружающем мире. И надо бы поддержать учителя, распространить опыт. Но власти это не понравилось. Навалились на учителя по-медвежьи. Районная газета писала о Топорове: "Барин, который не может забыть старого. Хитрый классовый враг, умело окопавшийся и неустанно подтачивающий нашу работу. Одиночка-реакционер. Ожегся на открытой борьбе, теперь ведет ее исподтишка" — 500 ядовитых строк. А потом и краевая газета добавила, чтобы окончательно добить, как она определила, затаившегося классового врага: "Чтением, тоскливыми скрипичными мелодиями Чайковского и Римского-Корсакова учитель Топоров расслабляет революционную волю трудящихся и отвлекает их от ведущих политических задач".
Тоскливые скрипичные мелодии? Топоров самоучкой овладел скрипкой. И увлек скрипкой своего ученика — Степу Титова. Адриан Митрофанович говорил: "Бери скрипку, иди в лес учить дуэт". Степан Павлович вспоминал: "Пристраиваю на сучках тетрадь с нотами, разбираю свою партию". Учитель и ученик исполняли произведения Чайковского, Бетховена, Мусоргского. Расслабляли революционную волю крестьян.
МАКСИМ ГОРЬКИЙ ЗАХЛЕБЫВАЛСЯ ОТ ВОСТОРГА
Была у Топорова и поддержка — о нем положительно отзывался Максим Горький. Он тогда жил на Капри, но прочитал книгу "Крестьяне о писателях" и поделился впечатлением: "читал, захлебываясь от удовольствия". Его коллега Викентий Вересаев писал Топорову: "Дело небывалое и любопытное. Я не знаю подобного эксперимента во всей русской и зарубежной литературе..." Поддержали Топорова и другие писатели, поэты, библиотекари и даже нарком просвещения Анатолий Луначарский. Вступилась за Топорова центральная пресса. "За что?" — с этим вопросом приехал в алтайскую глушь спецкор "Известий" Абрам Аграновский, отец Анатолия. Из командировки он привез очерк "Генрих Гейне и Глафира". Начинается он так: "Была сильная вьюга. Помещение, в которое я попал, оказалось квартирой ночного сторожа. Старик долго кряхтел, помогая мне стащить заиндевевшую шубу, и, отчаявшись справиться, кликнул дочурку лет четырнадцати.
— Глафира!
Девочка вскочила с полатей и кинулась на помощь. В одной руке книжка, другой тянет рукав шубы.
— Что вы читаете? — спрашиваю, чтобы как-нибудь войти в разговор. Девочка краснеет и говорит:
— Генриха Гейне... Ах нет, простите! Генриха Ибсена...
Я потрясен обмолвкой и, не находя слов, только покачал головой.
— Поживи у нас, голубчик, не то узнаешь, — вмешивается старик. — Тут старые бабы — и те Ибсена знают".
Корреспондент во всем разобрался. И делает вывод: "Корни издевательства оказались — в зависти, невежестве и в боязни перед учителем, ибо выяснилось, что он — один из лучших и старейших сибирских селькоров! Учитель получил в 1925 году на конкурсе селькоров первую премию за "наибольшее число наиболее хороших и имевших наибольшие практические результаты корреспонденций". Как ни странно, в невольном блоке с обиженными жертвами учителя-селькора оказалась сама краевая газета".
Статья в "Известиях" появилась в 1928 году. Под ней подпись — А. Аграновский. Анатолию Аграновскому было тогда 6 лет.
МАЛ И ЖАЛОК
Учителя Топорова все же затравили: он уехал из села. Не помогло ни заступничество "Известий", ни защита Максима Горького. В 1937 году арестовали, отправили в Магадан. Освободили после смерти Сталина.
Ученики Топорова выросли. Герман Титов называл своим учителем и Топорова, хотя он, понятно, не учился у него.
А Анатолий Аграновский, после того как в космос полетел Герман Титов, поехал к одному из тех, кто травил учителя. В очерке "Как я был первым" журналист не называет его фамилию, но в дневнике она есть — Митрофанов. Аграновский рисует его портрет: "Мал и жалок. Настороженный взгляд из-под очков. Седые редкие волосы. Голос скрипуч, но при пафосе обретает обличительную силу".
Аграновский не сказал Митрофанову о Германе Титове, а задал вопрос о Топорове. И Митрофанов разразился монологом: "Топоров, он умело маскировался. Но материал кое-какой у нас был, да... Я тогда работал в Косихе, заведовал школой. А рядом со школой была КК и РКИ. Контрольная комиссия и Рабоче-крестьянская инспекция, серьезный орган по тем годам. И мне предложили быть внештатным инспектором, хотя всего лишь комсомолец. Но я парень был бойкий. Вызывают однажды и говорят: "Как смотришь поехать в школу "Майского утра"? Есть сигналы оттуда... Понимаешь, надо". И я поехал, хотя зарплата там ниже. А о Топорове и не знал до этого: "Есть там учитель... Присмотрись, собери материал, что плохого о нем говорят и прочее". Ну, приехал в "Майское утро"... Он, должно, и не помнит меня, куда там! Может, помнит, что был такой парень, который из коммуны выселял его, а фамилию-то забыл. Что ж, человек я маленький, а он высоко себя ставил. Да, высоко! Начитанный был, этого не отнимешь. А у меня какое образование? Имел, конечно, опыт массово-политической работы с крестьянством, тут меня терли. А он, Топоров, мог большие цитаты из Маркса-Ленина наизусть говорить, ловок! Вы учтите обстановку, очень близко к сердцу я все принимал: вот он, затаившийся враг, и я знаю, что враг, а поймать трудно. Ведь он и музыку знал, и был у него оркестр, два даже — народных инструментов и такой, со скрипками. Вообще-то ничего выдающегося, сейчас вон у нас какие капеллы, но мы тогда считали, что это буржуазное влияние".
Тут журналист делает примечание: "Я рассказчику не поверил, это было уж слишком. Но после познакомился с доносом за подписью Митрофанова: "Чтениями, тоскливыми скрипичными мелодиями Чайковского и Римского-Корсакова учитель Топоров расслабляет революционную волю трудящихся и отвлекает их от текущих политических задач". На этом он и ограничивается. А монолог Митрофанова продолжается:
"Теперь о моральном облике Топорова. Гордый был чересчур. По руке здоровался с немногими. Страшно самомнительный — это его недостаток. Мылся всегда в своей бане. По-белому. Были случаи, я лично видел, отчитывал мужиков, как барин какой: "Что у тебя, времени не было помыться?" Корову имел свою, она стояла в общей стайке, но молоко пил только от своей коровы. Почему? — спрашивается. Молока в коммуне хватало, пять копеек литр, и всем нам давали, а он свое пил молочко-то! Вот вам его моральный облик, самый настоящий. Что нам еще не нравилось в его действиях? Вот эта книга Топорова — в ней ведь бедняцкой прослойки, можно считать, нет. Бедняку не до книжек! Я сам-то с Тюменской области, у нас хуже жили; я как приехал, все удивлялся, как это на Алтае считают: десять гектаров — не кулак. И народ упрям, у нас народ легче. У нас, скажем, у зырян, хлеб у кулака изымаешь, а он же тебя яйцами угостит и на перину уложит, да-а... И как мы стали кулаков выявлять, так Топоров до того дошел, что открыто на собрании выступил некоторым на защиту: мол, они воевали в Гражданскую и вообще труженики. Но белое оно и есть белое, его в красное не перекрасишь, да! Все ж таки их раскулачили. Фамилии? Не помню сейчас. Блиновых там было семей пятнадцать, полдеревни Титовых..."
Митрофанов надолго задумался, видимо, припоминая давние события. Продолжил: "Да-а, Топоров. Он на меня так смотрел всегда... Как все равно на стекло: видит и не видит. Гордый! Знал ведь, что я приехал неспроста, и я знал, что он знает, а ничем, видишь, не показал этого. Сквозь смотрел! Ну ничего, материал мы все ж таки собрали. А уж когда перед КК и РКИ поставили его, тут я сидел в центре, а он перед нами стоял. Час целый стоял".
Вот главный предмет гордости этого человека — и через десятилетия вспоминает с упоением: "Я сижу — он стоит".
Тут и добавить к портрету нечего, человек саморазоблачился. А чем он гордится? Да тем, что уничтожил светлое в селе. Топорова из села выжили. С чтением книг покончили. Оркестр и театр разогнали. Скрипку его нашли на чердаке мальчишки, баловались да и сломали. Как сказал отец космонавта Титова Степан Павлович: "Извели, растоптали все, что лучше, умнее, выше тебя. Как они только живут на свете?"
ШЕСТЬ ГРАММАТИЧЕСКИХ ОШИБОК
Аграновский сказал Митрофанову: "Вы слышали по радио: в космосе был Герман Титов. А он родом из той самой деревни, из "Майского утра". И родители его при мне сказали журналистам, что всем лучшим, что есть в них, они обязаны своему первому учителю — Топорову". Долго молчал Митрофанов. "М-да... — сказал он наконец. — Вот уж действительно гора с горой не сходится... Я ведь тогда письмо к вам написал. В газету "Известия ЦИК", так называлась. Отразил ошибки...
— Получили ответ?
— Ответ был несерьезный, я помню... Дескать, вы беретесь судить о Топорове, который на десять голов выше вас, а в вашем письме, письме учителя, шесть грамматических ошибок. И всё. И подпись: А. Аграновский".
А вот заключительные слова очерка "Как я был первым": "Много раз меня путали с отцом: у нас ведь имена начинаются с одной буквы. В тот год, когда умер отец — в командировке, в деревне Большое Баландино, — в тот год вышла моя первая книга, отец еще читал ее. В одной из рецензий было написано: "Автор книги — недавно умерший талантливый советский журналист". Меня часто путали с отцом, который был мне учителем и самым большим другом, но никогда еще, пожалуй, я не ощущал с такой ясностью, что стал продолжателем дела отца.
— Вы знаете, статью о Топорове писал не я, — сказал я этому человеку. — Статью писал мой отец. И письмо вам писал мой отец. Но я написал бы то же самое. Слово в слово".