Первая Мировая война стала первым конфликтом, в котором применялось высокотехнологичное и крайне разрушительное оружие.
Солдаты возвращались с изуродованными телами. И если оторванные конечности можно как-то спрятать под одеждой, то серьезное искажения лица спрятать становится, мягко говоря, затруднительно.
Пластическая хирургия в те времена была далека от современной и помочь вновь влиться в социум таким людям помогло творчество скульпторов, таких как Анна Коулман.
Создание индивидуальных масок-протезов пострадавшим солдатам помогало вернуться к нормальной жизни, ведь даже родные невольно отводили глаза от их лиц, что причиняло сильную душевную боль день за днём.
В данной ситуации мы положительно и с благодарностью воспринимаем покрытие своей изуродованной действительности маской. Ту боль, которую перенесли солдаты невозможно забыть, но маска помогает человеку адаптироваться и продолжать жить дальше на ровне с другими участниками общества вокруг.
Но когда речь заходит о психологических масках, которые мы все носим, обычно начинается непринятие и желание «снять все маски и жить наполненной жизнью истинного себя».
Мы будто забываем, что маска появилась не просто так. Адаптация нашей психики к социальному принятию велика и маска появляется в тот момент, когда было очень больно. В том месте, где осталась изуродованная часть себя. Маска прикрывает эту боль, чтобы продолжать функционировать в обществе нормальной жизнью.
Поэтому так больно с ней расставаться, ведь за ней спрятано что-то очень и очень ранимое, уязвимое. Истинное. Напоминающее о той боли.
Борьба с маской будет все больше и больше вызывать обратную реакцию вновь жить под маской, пока не придёт понимание и чувство благодарности возникновению этой «маски».
До тех пор, пока не прочувствуется естество такого прикрытия не будет движения вперёд.
Наша психика хочет очень нашего сохранения и адаптации. И делает всё возможное, чтобы создать для нас благоприятные условия функционирования.