Как-то Достоевский, царство ему небесное, наслушавшись о похождениях Гоголя и Пушкина, тоже решил переодеться. Переоделся во Льва-то Толстого и направился прямиком к нему в усадьбу. Лев-то Толстой открыл дверь да как даст Фёдору Михайловичу костылем промеж глаз, тот, опешив и едва не скопытившись, с крыльца сковырнулся и с минуту, соблюдая внешнее спокойствие, лежал на земле, чувствуя себя при этом немного оголтело и слегка невразумительно. А граф дверь закрыл. И больше в этот день не открывал. С графом вообще шутить настоятельно не рекомендовалось. Никому спуску не давал, а уж самому себе и подавно. Увидал себя и сразу же костылём себе по башке двинул на чистейшем автоматизме и невинный розыгрыш Фёдора Михайловича, царство ему небесное, по достоинству оценить не смог. "Идиот!" - подумал Достоевский, царство ему небесное. И, получив таким образом вдохновение, пошел писать роман. Про кого подобное мог подумать Фёдор Михайлович, царство ему небесное, биографы гадают до сих пор. И пускай гадают, коли заняться нечем, царство им всем небесное.
Услышали Пушкин с Гоголем, как Достоевский, царство ему небесное, неудачно переоделся во Льва-то Толстого, и тоже захотели переодеться во Льва-то Толстого. Ну, переоделись они и сговорились встретиться в одном известном магазине на Тверском. Гуляют, переодетые Львами-то Толстыми, и Льва-то Толстого высматривают. А тем временем Герцен, так сказать, Александр Иванович удачно проскользнул мимо настоящего Льва-то Толстого, тоже на Тверском. Отношения у них были очень уж натянутые, как, сами понимаете, что на чём, и частенько доставалось Герцену, так сказать, Александру Ивановичу от Льва-то Толстого костылём. Недолюбливали они друг дружку, не понимали и не терпели. Правда, Герцен, так сказать, Александр Иванович не особо, а граф, чего уж там, умище и силище. Он по утрам гири тягал и в уме их складывал, пока не выдыхался. Все его боялись. В детях граф души не чаял, но и те к нему с опаской относились. Отвлёкся Лев-то Толстой ребёночка погладить и грошик ему всучить, да и тот, признаться, фальшивый, а Герцен, так сказать, Александр Иванович, не будь дураком, мимо и прошмыгнул. А Лев-то Толстой всё сидит, ребёночка поглаживает заученными движениями. Ребёночек с натёртой макушкой уж не знает, куда от него деваться, а попробуй скажи чего. Костыль-то рядышком, к дереву прислоненный. Очень любил детей граф.
Перекрестился на радостях Герцен, так сказать, Александр Иванович и пошел в магазин с намерением приобрести бутылку хереса по этому случаю. Подумал, сейчас винца куплю, в редакции запрусь. Размечтался, в общем. Заходит в магазин, а там Лев-то Толстой собственной персоной, приветливо так костылем машет. Герцен, так сказать, Александр Иванович, не став соблюдать этикета, обратно развернулся и дёру дал. Только в двери сунулся, а в дверях… Лев-то Толстой входит, прямо на него! Ох горе-горюшки! Завопил Герцен, так сказать, Александр Иванович и на второй этаж опрометью вознёсся. А за ним по пятам целых два Льва-то Толстых несутся, костылями в разные стороны машут и смеются на два голоса. И смеются, и хохочут, аж заливаются. Хоть заливное из их смеха сдвоенно толстого лепи, пока свежими колокольцами в воздухе звенит-переливается. Герцен, так сказать, Александр Иванович, от ужаса посеревший, перекрестился и от отчаяния в окошко прыжок совершил. И прямиком на настоящего Льва-то Толстого, на третьего, опрокинулся, который только что мальца отпустил, едва тому плешь не прогладив, и через борт подъехавшей телеги ногу свою графскую заносил. Осерчал тут Лев-то Николаевич и костылем Герцена, так сказать, Александра Ивановича в тот день все-таки оприходовал. А Герцен, так сказать, Александр Иванович от такого количества Львов-то Толстых откровенно с катушек слетел и уехал в незабвенный Баден-Баден, естественно, на воды, пошатнувшееся здоровье поправить и психику медицинскими молоточками подбить.
А два задорных друга-панибрата Гоголь и Пушкин Льва-то Толстого так и не встретили. Не стали они телегу догонять.
Как-то Пушкину сказали, что Гоголь по-тихому творчески лихоимствует, то есть подворовывает идеи и напропалую использует их в своих сочинениях без всякого стеснения, нагло и открыто. Слова сии подкрепили письменными доказательствами. Дело серьёзное. Захотелось Пушкину проучить Гоголя. Подкараулил он его на Невском и, недолго думая, двинул украинскому гению по зубам. С неба рухнула луна, посыпались звёзды и черти. Утащил Пушкин Гоголя в зелёные кусты, да там и бросил, на скорую руку ветками забросав. Минул месяц. Мстительный Гоголь, отлежавшись в больнице, устроил на Невском засаду на безпечного Пушкина, там же, и двинул русскому гению по зубам. Солнце закатилось, сверкнув, пропали бесы, красавица уснула. Пушкин, которого Гоголь молча волок за длинные ноги в те же зелёные кусты, внимательно разглядывал свинцовое небо Петербурга, вытирал спиной землю и, сложив руки на груди, неспешно размышлял: “А ведь и правда, ворует идеи, проклятый малорос, ворует. Всё себе, всё в свои книжки тащит. Я его по зубам, и он меня по зубам, я его в кусты, и он меня в кусты. Своего ничего выдумать не может!”. Первостатейным философом был Пушкин. В любой ситуации им оставался.
Вскоре они помирились, и выяснилось, что на Гоголя клеветали, а доказательства оказались подложными.