КАК НАМ ЖИВЁТСЯ, СВОБОДНЫМ?
Размышления и выводы
ОГРАНИЧЕНИЯ КАК МЕРИЛО СВОБОДЫ
Любому из нас всегда не мешает проявлять особую осторожность там, где неизбежным и до́лжным ограничениям при допускаемой свободе по разным причинам не придают сколько-нибудь серьёзного значения.
Для большинства людей интерес к ограничениям если и возникает, то преимущественно в том их содержании, когда они вводятся в публичном правовом пространстве. То есть — в тех нормах, какие при декларировании гражданских свобод и прав устанавливаются государствами или от лица государств — одного или их союзов.
Сюда, само собой, входят и ограничения, помещаемые в тех шатких и часто не соответствующих ухарским декларациям нормах, которые становятся государственными, будучи в частях или полностью заимствуемы, — из кладези естественного общечеловеческого права.
Также хотя и безотчётно каждый из нас устанавливает их уже лично для себя, находясь в положении субъекта, соблюдающего нормы и государственные, какие ему известны, а также и неизвестные, и те естественно-правовые, неписаные, какие он уяснял и уяснил со своего рождения
Поэтому оправданно рассматривать ограничения в большей части характера социумного, в строгом их соотношении как с публичными актами права, так и с этическими, оставляя в стороне аспекты их бытования, впрямую не связанные с государственными или персонифицированными интересами, — те из них, которые в изобилии имеют место в мире физическом, в самых разных процессах, например, при свободном падении или перемещении тел.
О том, что в неподконтрольной государствам сфере ограничения есть и даже — обязательны, кажется, никому в голову ещё не приходило спорить, поскольку факт их наличия никогда не отвергался ни философией, ни практикой.
В свете такого понимания вещей тем очевиднее должно представляться нам то правовое невежество, которое пока ещё царит в массе граждан, упрямо не желающих считаться с необходимостью увеличения своих свобод непременно в ограничениях, «сопровождающих» или умаляющих каждую из этих свобод.
Здесь надо уяснить прежде всего то, что ограничения, как важнейшая «наполняющая» любого закона или его отдельных норм, представляют собою прямую альтернативу свободе, и, занимая в законах своё «положенное» место, они перечёркивают её в тех сравнимых пропорциональных объёмах, в каких бывают представляемы сами.
Допускать урона свободе при таком подходе никому не хотелось бы, — это совершенно ясно. Ведь речь в этом случае шла бы о её существенном ущемлении — как «вещи» неизменно высокой общественной ценности и как своеобразном показателе не только общественного прогресса, но и — цивилизованности.
И тем не менее нашим бытовым практицизмом (и той же цивилизованностью) нам диктуется жёсткая необходимость иметь в хорошо осмысленном раскладе оба указанных «наполнителя».
Представлениям о них при этом не грозит превратиться в оторванные и ни в чём не зависимые друг от друга обособленности; наоборот — оба «наполнителя» могут проявляться более отчётливо, как бы отражаясь один в другом.
Польза тут несомненная, и она в том, что свобода, каким бы почитанием к ней ни проникаться, никого бы не уводила в заблуждение насчёт своего «размаха». Он у неё ровно такой, каким его делают ограничения. Не более того, но и не меньше.
Соответственно в полном виде «поведение» или значимость каждой из названных выше составляющих публичного, государственного права легко умещает в себе вот это простое уравнение:
Закон (равно как и отдельные его нормы) = ограничения + свобода.
Здесь было бы ошибкой поменять слагаемые местами, поскольку ими представлены не чистые цифровые величины, а строго правовые понятия. Каждое из них по отношению к закону занимает только своё место — ближе или дальше от его внутренней, «центровой» «точки». Безусловно, ограничения примыкают к ней плотнее. В чём не трудно убедиться, если понимать закон как необходимость, «направленную» к установке и «удержанию» запретов — на излишки свободы.
Без ограничений он собою ничего представлять не может. Хотя в условиях демократии его, закона, нет и при отсутствии в нём свободы; — но расценивать её роль надо здесь по-другому.
Ведь она «была» и раньше — «до закона». Собою он урегулировал определённые отношения в обществе, к примеру, деятельность СМИ. Эта деятельность какое-то предыдущее время специальным законом не управлялась и была свободной. «Рамками» ей служили в совокупности правовые установления в государстве, а также усто́енные обычаи в виде морали и нравственности. Взяли эту наличную часть и «поместили» в закон, наделив «обязанностью» помогать ему.
Стало быть, слагаемые отличны одно от другого в том, что ограничения являются плотью от плоти закона, а свобода в нём — гостья. И не сказать, что она приятна во всех отношениях.
Наделённая функциями, укороченная, неразборчивая к похвалам, — уже только по этим очевидным признакам юридической неполноты она соотносима с ограничениями. Поскольку же в закон могут входить новые и дополнительные запреты, свобода вынуждена оберегаться от соперников на своей «территории» по методу ящерицы: при любом посягательстве часть её сама собой отпадает.
Из-за такой постоянной «оглядки» на убыль ей, собственно, и нужно то более для неё подходящее место, которое указано в уравнении.
Из приведённых пояснений вытекает следующее: не могут оправдываться никакие и ничьи «целесообразные» понимания свободы, — когда ей никто, мол, не может ставить никаких препон.
Чего скрывать, устойчивое, нередко почти болезненное пристрастие к ней в её как бы абсолютном качестве и «размахе» в наши дни есть пока фактор преобладающий. И что ещё хуже — о нём, как факторе негативном, на обществе не принято ни говорить, ни писать, ни слушать.
Вот почему лукавство посредством недовнимания к ограничениям, небрежного сталкивания их в некий побочный, почти как «срамный» резервуар нашего бытования не может не вызывать обеспокоенности и тревоги.
Ведь здесь приходится говорить уже не о чём ином как о стерилизации свободы, её отрыве от правовой основы и истолковании в том «представляемом» только высшем значении, которого за нею никогда не случалось и нет сейчас.
Если взять даже лучшие законы о СМИ в разных странах, то, к сожалению, толкование ограничениям даётся в них именно в таком тоне. Они представлены как бы в виде исключений — по хорошо всем известному «остаточному» принципу. И говорится о них в целом сдержанно и скупо, хотя их набирается много.
Существенные объёмные ограничения можно увидеть почти в каждом из дополнений в законодательные акты, какие по необходимости вносятся в такие акты после введения их в действие. Что, конечно, представляет собою фактическое урезание поля свободы уже в дополнение к тому, что было урезано раньше.
Выталкивание ограничений на обочину часто имеет результатом уже не стерилизацию свободы, а нечто более каверзное, в виде обтрёпок, только отдалённо схожих с ограничениями. Им суждено играть по сути новую роль, а точнее — уже не играть никакой роли, так как из под них на свет появляется их антипод — свобода, но вовсе не та, которая желанна и полезна обществам. Помните: — которая сродни беспардонной вольности?
Почему же нас как магнитом тянет поступать «наоборот»? Знаем ли, что нам надо? Готовы ли были бы мы соблюдать запреты, если они ко благу? Пожалуй, лишь изредка. И там, где сказано «нельзя», но не висит дубина, перенимая друг перед другом худшее, удовлетворяясь безнаказанностью, протаскивается «можно».
У России по этой части, как выразился поэт Тютчев, «особенная стать». С нею очень просто обойти любые существующие запреты, в том числе — закреплённые в государственных законах и подзаконных правовых актах.
В наибольшей степени в нашей стране попустительство нарушениям законов имеет место, пожалуй, в той их части, где сосредоточены требования корректного и уважительного обережения прав и человеческого достоинства в области межнациональных отношений.
О том, какие здесь бывают «уклоны, далеко за примерами отправляться не надо.
Откровенным шовинизмом пропитаны многие телевизионные юморины Задорнова («Я — не понимаю!»). По всяким неосновательным поводам, а то и вовсе без них пользуемся такими словесными значками превосходства русских надо всеми «остальными» в своём отечестве, как «русская душа», «русский характер», «русский дух», «русская тройка», «русский лес», «русская берёзка», «русское поле», «Волга — русская река», «исконно русская земля», «любить по-русски», «новые русские» и т. д. и т. п.
Нельзя в связи с этим не отметить, что высокомерие или даже враждебность по отношению к «иным» входили в России в традицию при участии не в последнюю очередь «высшего» или образованного сословия.
Гоголь, этот вдохновенный певец православия, был, разумеется, не первым, кто поставил на поток широкое бездумное употребление оскорбляющего слова «жид» — как средства художественной выразительности. В том же замечены и не один раз Пушкин (чего мы уже касались), Тургенев, Горький и другие писатели.
«Традиция» въелась так глубоко, что становилась как бы частью национальной русской культуры: за последние двести с лишним лет никто ни разу так и не упрекнул в назывном оскорблении еврейства ни сам себя, ни кого-либо другого...
Вы разве с этим не сталкивались?
Из лукавства, а вовсе не из соображений большой культуры «иные», а это прежде всего народы или народности нашей федерации, оставляются, конечно, не названными — вслух или в письменах. Но и на слуху, в речах и докладах, как соответственно и в письменности (в литературе, учебниках, на витринах и проч.) указанные выше значки, выражающие «высший» статус одной нации, присутствуют в невероятных количествах, и время, к большому сожалению, оказывается не властно поставить серьёзную преграду этому хулительному «припасу».
И разве хоть кто-нибудь из очень многих, кому позволено совершенно беспрепятственно употреблять приведённые здесь выспренние обозначения, задумывался или задумывается, в какой мере они оскорбительны для «иных»?
Разве не должна никого беспокоить ситуация, когда при явном игнорировании правовых запретов резко понижается уровень действенности законов, то есть, говоря проще, — их цена?
Для изощрений в бытующем сейчас «русском» национализме, о котором из того же лукавства ни словом стараются не обмолвиться, кажется, нигде, ни на каких общественных и государственных этажах, даже в бытовом общении, изобретено и быстро пошло в ход словечко «русскость», аналоги которому в языках остальных народов и народностей федерации, а равно и зарубежья выглядели бы простым чудачеством и нелепостью одновременно: балкарскость, гольдскость, чувашскость, татарскость, комичность(?), голландскость…
Не менее изобретательны по части возвеличивания нациями себя и всяческого третирования других в зарубежье — ближнем и дальнем.
Достаточно вспомнить, как на протяжении веков устраивались гонения на евреев, в чём наряду с европейскими странами и Оттоманской империей замечена и Россия.
Все виды неприятия этой многострадальной нации, а заодно и всех, кто становился на пути людоедских амбиций фашистов, казалось бы успела продемонстрировать миру Германия в годы, когда она управлялась Гитлером и его приспешниками, в частности в годы Второй мировой войны. Но нет же.
Новый, нынешний век, несмотря на провозглашение общемировых юридических норм, направленных на соблюдение принципов гуманности и суверенных прав в отношениях между государствами, дал образцы невиданного доселе всплеска агрессивного тупого национализма и соответствующей ненависти к «иным». Это стало очевидным на фоне проводимой Россией специальной военной операции на Украине, где путём госпереворота власть узурпировали неонацисты.
«Демократический» Запад в лице главным образом Соединённых Штатов Америки и Евросоюза поддержал их в защите ими своих «ценностей». То, что провозглашаемые ими «ценности» легко умещаются в понятии «фашизм», не смущает ни украинских неонацистов, ни их покровителей.
В результате предприняты огромные поставки современных вооружений Украине и развёрнута по-настоящему лютая, патологическая русофобия — как в этой бывшей советской республике, так и в поддержавшей её фаланге стран, похваляющихся своей «демократией». Похоже, маски с «физиономии» её радетелей окончательно сброшены и даже — за ненадобностью — отброшены прочь.
Таковы лишь отдельные интерпретации свободных, а по сути вольных, волюнтаристских действий в защиту квазисвобод и тех искривлённых пониманий своего места на земле и в общей истории народов поборниками «демократии», когда ими нарушаются установленные законами ограничения, призванные не допустить посягательств на достоинство наций и рас, каждого их сочлена.
Но если, как мы видели и видим, права наций и рас так бесцеремонно попираются во внешнем и в наглядном, то не лучше обстоят дела и на уровне подсознания.
Для ряда медийных программ законами о средствах массовой информации запрещается использование скрытых вставок, воздействующих на подсознание или оказывающих вредное влияние на здоровье. Однако сказать хотя бы о том, каким образом и кому надлежит определять нарушения такого запрета, просто пока абсолютно нечего — ни законодателям, ни тем, кто исполняет и охраняет законы.
Эта важная сфера на протяжении долгого времени обречена оставаться вне интересов обществ и государств — «нераспакованной».
Всем хорошо известно, в чём тут дело.
Над тем, как реально обеспечить ограничения и усилить их действенную мощь, никому не хочется утруждаться. А сторонникам очень большой свободы несть числа.
Если же бы существовала возможность измерить её в конкретном, а не в сравнительном объёме, то не исключено, что в наличии, согласно содержанию целого ряда законодательных актов или их статей, нисколько её не больше, а то, может, и на много меньше установленных ограничений.
Тех, которые часто позарез нужны во здравие перво-наперво ей же — свободе. Предусмотренных, скажем, для средств массовой информации в федеральных конституционных законах России № 3-ФКЗ от 30 мая 2001 г. «О чрезвычайном положении» и № 1-ФКЗ от 30 января 2002 г. «О военном положении».
И у нас от стыда за такую выхолощенную свободу хватило бы решимости это признать?
Сделать это пора бы. Если медлить и стараться ничего не замечать, то, как было и раньше, останется только изображать святочное, «благородное» недоумение насчёт того, откуда берутся скинхеды, экстремисты, другие разного рода политиканствующие или до времени аполитичные «бузотёры», фанаты, террористы, фашисты и их прямые последователи наконец.
Прочь лицемерие! Они появляются прямо из нас. Из наших ущербных общих пониманий свободы, порою никак не соотносимых с обилием узаконенных обязанностей и ограничений...