В одном из Интернет-магазинов мне удалось найти раритетную книжку Ильи Олеговича. Сборник 1967 года из серии “Библиотечка избранной лирики”. Не библиотека, а именно библиотечка, таков был замысел издательства “Молодая гвардия”, – тоненькие, по 30 - 40 страничек, карманного формата книжки-компаньоны, собеседники в автобусе, в столовой, в перерыве между лекциями. Цена пять копеек. Тираж 123 тысячи экземпляров. Вступительное слово Александра Межирова.
Александр Межиров. Второй эшелон. Московские поэты. Пусть не такие громкие, не такие вездесущие как упомянутые выше три звезды, однако не менее талантливые, просто более сосредоточенные, отрешенные, каждый со своим лицом, интонацией, как говорят музыканты, “своим звуком”, каждый со своим читателем. Соколов, Винокуров, Куняев, Ахмадуллина, Кузнецов, Ваншенкин, Самойлов…
С поэзией Межирова я познакомился в следующем феврале, через год после встречи с Фоняковым. Я возвращался домой из университета и шел пешком от площади Станиславского к саду Кирова. За метелью были еле видны пилоны монумента славы, дребезжали трамваи, куда-то спешили люди в пальто и шубах. Книжный магазин на улице Станиславского, рядом с библиотекой им. Гайдара. Сборник стихов назывался “Тишайший снегопад”.
На мой взгляд, трудно найти в русской и советской поэзии поэта более зимнего чем Межиров, для него словно бы не существовали другие, казалось бы, более выигрышные времена года.
Часам к пяти во тьме кромешной,
Замоскворецкою зимой
Походкой зыбкой и неспешной
Я провожал тебя домой.
Ему снились холодные землянки, фронтовые медсестры, марш-броски и артобстрелы, он воспевал вокзалы, полуторки, разбитые колеи, неуют, кочевой быт, и все ту же невозможность полюбить, обреченность на одиночество.
И нету сил чтобы пустую
Беседу складную вести.
Я все сказал тебе вчистую,
Ну а теперь прощай-прости.
В своем предисловии к сборнику избранной лирики Межиров обращает внимание на ключевые особенности поэтики Фонякова - “четкость строфы, точность формы.” Мне кажется, если бы Илья Олегович не был поэтом, из него бы получился прекрасный инженер. Его стихи проникнуты здравым смыслом, любовью к науке, истории, философии. Их отличает лаконизм, но подчеркнутая простота, даже сухость стихосложения не означают рассудочности. Наоборот, как мы часто сейчас видим, засилие метафор, пышность словаря, туманность фраз “а-ля Бродский”, часто прикрывают собой сконструированность, эмоциональную пустоту, неумение внятно сформулировать, донести свой “месседж” до читателя.
Журналист по образованию, Фоняков работал специальным корреспондентом “Литературной газеты” по Сибири и Дальнему Востоку. В этом, как он подчеркивал, было свое преимущество, стихи для него не были поденщиной, источником средств к существованию. Он мог себе позволить писать тогда, когда действительно не мог не писать. Жил в гуще событий, — стройки, гидроэлектростанции, заводы, колхозы, был плоть от плоти своей страны. Хорошо знал творчество своих коллег, региональных поэтов, этот своего рода третий, самый многочисленный эшелон советской поэзии. Тряпкин, Рубцов, Широков, Плитченко, Стюарт, Закусина, Созинова…
Разумеется, в делении такого сложного организма как поэзия на “эшелоны” есть сильное упрощение. Даже наш главный герой, будучи одновременно и ленинградцем и новосибирцем, не вполне вписывается в эту схему, и условная принадлежность того или иного поэта к первому, второму или третьему “эшелону” в этом очерке не несет никакого оценочного подтекста. В лесу ведь тоже сосуществуют и дополняют друг друга могучие сосна и кедр, береза и ольха, смородина и малина, цветы и травы. Настоящие стихи пишутся "малоизвестными" поэтами, а “мэтры” далеко не всегда остаются на уровне своих лучших образцов.