Из дневника читателя
...Первый рассказ Бабеля, который я прочитал, был «Иисусов грех». Тут кстати будет напомнить, что настоящая его фамилия Бобель, он чуть подправил её для какой-то одному ему известной цели, получилось Бабель, в переводе — Вавилон. Мерило иудейской древней ярости. Так оказалось, что словом можно парализовать. Я чувствовал нутром своим, воспитанным всё же веками русской духовной культуры, что тут есть тяжкое оскорбление мне. Христа у нас отнимали по-разному. Громили церкви, убивали хранителей божьих истин. В том числе и расхристанным, но необычайным по воздействию словом. Я, конечно, верующий никакой. Но мне грустно, что это так. Веры не стало, и мы рассыпались, бредём поодиночке и потеряли силы. Гениальное слово, даже если понятно, что оно имеет гибельный смысл, бывает неодолимым и сладостным, подобно неотвязному соблазну. Так я потом и исповедовал Бабеля. Его язык был непостижим. После него я уже не мог читать с прежней безмятежностью ни Толстого, ни Достоевского. Нещадное обилие слов, из которых сложилась наша классика, не приправленных солью, чесноком и перцем, стало восприниматься без наслаждения. Оказалось, что литература, это слова, точно и экономно, как цветы в поле, расставленные по своим местам. Так ещё бывают продуманы места каждому мелкому мазку на великом живописном полотне. Читая Бабеля, я даже подумал так, что всякая выдуманная история — это и не выдумка вовсе. Наверное, где-то в запредельной дали есть священные или клятые пазлы, готовая канва, которая непременно оживёт, если только отыскать предназначенные для неё слова, вдохнуть в неё вещий вечный смысл каждого найденного слова. Вынуть в нужный момент из мешка памяти и вдохновенного наития самое безошибочное слово — это и есть главная тайна литературы. Бабель всегда умел нащупать самое нужное. «Фраза, — говорил он, — рождается на свет хорошей и дурной в одно и то же время. Тайна заключается в повороте, едва ощутимом. Рычаг должен лежать в руке и обогреваться. Повернуть его надо один раз, а не два». Он никогда не писал черновых рассказов. Он писал всегда набело, долго продумывая в себе будущий рассказ до единого слова. Прислушивался к движению сюжета и созреванию смысла, как беременная женщина прислушивается к скрытой жизни плода. А может ему кто и диктовал, тайный и непостижимый, одержимый некой лукавой для светлой души целью. Потому его слово подобно самогону тройной очистки, который, понятное дело, заставит тебя страдать похмельным синдромом, но не даст остановиться и заставит постигнуть опьянение до конца. «Никакое железо, — говорил он, — не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя». Такова была надо мной власть его слова. И я полюбил его, как любят порок. Как алкоголик любит то, что ему любить опасно и не нужно. Это стало моей порочной страстью. Я этот «Иисусов грех» наизусть когда-то выучил. Ведь это же восхитительно всё это: «Жила Арина при номерах на парадной лестнице, а Серега на чёрной младшим дворником. Был промежду них стыд. Родила Арина Серёге на прощёное воскресенье двойню. Вода текёт, звезда сияет, мужик ярится. Произошла Арина в другой раз в интересное положение, шестой месяц катится, они, бабьи месяцы, катючие. Серёге в солдаты идтить, вот и запятая… Пришла тогда баба к Иисусу Христу и говорит:
— Так и так, господи Иисусе. Я — баба Арина с номерей “Мадрид и Лувр”, что на Тверской. В номерах служить — подол заворотить. Кто прошёл — тот господин, хучь еврей, хучь всякий. Ходит тут по земле раб твой, младший дворник Серега. Родила я ему в прошлом годе на прощеное воскресенье двойню…
И всё она господу расписала.
— А ежели Серёге в солдаты вовсе не пойтить? — возомнил тут спаситель.
— Околоточный небось потащит…
— Околоточный, — поник головою господь, — я об ём не подумал…».
Ну и дальше в таком же чарующем духе. Чары ведь — это сила инфернальная. И вот я уже соглашаюсь с тем, что Христос подсуден. Что всякий человек, не умеющий жить осмысленной жизнью, должен винить в том Иисуса. Иисусов грех уже в том, что он, Господь, существует, но не умеет и не хочет делать жизнь лучше. И если его вовсе не станет, то и жизнь станет светлой и годной всякому нелепому человеку: «Слезами омыл Иисус Арину в ответ, на колени стал спаситель.
— Прости меня, Аринушка, бога грешного, и что я это с тобой исделал…
— Нету тебе моего прощения, Иисус Христос, — отвечает ему Арина, нету».
Именно в этом месте Иван Бунин обозвал Бабеля «телесно и душевно грязным хамом». Возражать Бунину я не смею, конечно. И вот нелепые люди ломают кресты на церквях, рушат купола, гадят в притворах, но не становится им легче. Бабель всего лишь продолжил всеобщее кощунство. И, может, он своё слово уже сказал, когда Христос оставил свой народ, и не на Бабеле лежит последнее отвратное слово. Я даже предполагаю, когда Он решился окончательно отринуть нас. Как ни странно, этот момент точно описал очень смешливый Аркадий Аверченко. Он описал, как мадам Ленина, урождённая Крупская, вывела на площадь голодных детей и провела с ними людоедский урок антирелигиозной пропаганды. «Хотите конфет?», спросила она с сатанинским задором. «Хотим…», — закричали дети. «Попросите у Боженьки». Глупые дети стали просить. Конфеты с неба не просыпались. «А теперь попросите конфет у Третьего Интернационала». Глупые дети попросили. И тут явился припрятанный в облаке аэроплан и осыпал деток пролетарскими, конфискованными где-то, ирисками. Господь, сколь ни долготерпелив и милостив был, но это стало последней каплей и для Его терпения.
«…И где-то в беспредельной высоте и глубине взметнулся невидимый жёсткий и сухой бич и хлестнул поперёк всея России… Земля потрескалась, злаки приникли к раскалённой почве и двадцать миллионов народа — того народа, который допустил среди себя хулу и унижения Бога — поползли с родных мест неведомо куда, устилая трупами сухой проклятый путь свой…».
И никак не кончаются беды наши. Слово земное, мятежное и беспощадное, победило то слово, которое было вначале, но даже и Бабеля не оградило от суровой нелепости жизни...