Морковь

— Ботвой вниз?

— Да.

— Я не понимаю. Ботвой вниз?

— Да.

— Я не понимаю.

Послушник Димитрий растерянно смотрит на монаха. Не понимает.

— Отец Глеб, но если я пересажу морковь ботвой вниз, то она погибнет…

— На все воля Божья, — спокойно возразил монах.

— Но это же, это же…

— Ну что? Говори. Глупо, да?

— Да, — выдохнул Димитрий. — Так неправильно.

— Каков твой чин, Митя?

— Послушник.

— Вот и послушайся.

Димитрий смотрит на грядки моркови, которые мало того, что нужно зачем-то пересаживать, так еще и ботвой вниз! Нет, понятно все монастырь, отделены от мира, но все-таки есть какие-то общие мировые законы. Плодом в землю! В землю надо сажать!

И стоит Димитрий весь красный. От злости и непонимания. Злится, что не понимает, и злится, что непослушный послушник.

— А кто тебе сказал, что так неправильно? — прервал раздумья монах.

— Как кто? Все. Это же биология… Логика, здравый смысл, в конце концов! Отец Глеб, Вы меня извините, но я против. Надо мной вся братия смеяться будет, что я как дурак последний ботвой вниз морковь пересадил, так еще и толку не будет, все погибнет и ничего не останется.

— А то, что я тебе это говорю, разве это не имеет значения?

Димитрий молчит. Отец Глеб видит, как у юноши на глазах наворачиваются слезы. Рано, рано он захотел монахом стать… Поспешил, надо было еще подождать. А чего ждать? Да и ждать больше некогда… Время, время, — то тебя бесконечно много, то тебя предельно мало. Боже, помоги ему, наставь его на путь истинный.

— Ну так что, Митя? Имеет значение то, что я тебе это говорю?

— Имеет.

— Имеет значение, что смеяться будут над тобой?

— Имеет.

— Не имеет. Смех других должен уметь снести, ибо это не Бог над тобой смеется, а люди. Горд ты, значит, и Бог испытывает тебя и помогает тебе гордыню свою усмирить. Подумай над этим.

Отец Глеб развернулся и пошел. Пусть побудет один, подумает. Эх, время, время…

***

— Ты уже выбрал себе имя?

— Да, Глеб.

— Почему?

— Я хочу умереть молодым.

— Нехорошо так говорить, Юра. Все в руках Божьих, не тебе решать. Необычное имя ты хочешь взять и посыл у тебя нехороший.

— Молодым умер святой Глеб Андреевич, а уже мудростью отличался, и много в нем еще было.

— Эх, Юра, Юра, помолись Богу еще, попроси, чтобы успокоил Он тебя.

— И ты тоже, отец Сергий, обо мне помолись… Плохо мне…

— Вижу я, что плохо тебе. А молюсь я о тебе уже давно.

***

— Не нравится мне он, не нравится, — проскулил отец Ермей.

— Отчего же?

— Так ли это важно, почему он мне не нравится, если я вижу, что и ты сомневаешься в нем.

Свеча тускло освещала келью. Убранство было скромным, покинутым. Но не место красит человека, а человек — место. Атмосфера была наполнена светом Божественным; тем не менее, лицо отца Глеба помрачнело.

— Я прав, я вижу, что ты смущен.

— Здесь темно, ты не видишь.

— Не цепляйся к словам. Дух твой тревожен и мрачен. Разве не так?

— Так.

— И я тебя вопрошаю: отчего, Глеб? Отчего? Не место ему здесь, ты и сам знаешь.

— Не прав ты, Ерема.

— Так объясни, почему. Расскажи, что тебя смущает в нем.

— Давай ты скажешь сначала, а потом я тебе скажу. Тяжело мне.

— Хорошо. Не чувствую я покорности в нем. Не таким человек в монастырь приходить должен. Чувствую беспокойства в нем много, тревоги. Смутный он, и на тебя смуту наводит.

— Неправда! — вскочил из-за стола отец Глеб.

— А что прыгаешь тогда? А?

— Меня вспомни! Меня забыл? Тоже не нравился я никому. Брать не хотели, не хотели, только отец Сергий за меня заступился, благодаря ему я здесь. Так и что? Плох я? А Митя… Есть что-то в Мите, есть, я знаю.

— Так если есть, почему тогда сомневаешься?

— Не в нем, в себе сомневаюсь.

— Глеб, ты не обижайся, а услышь меня. Ведь признай: все равно трудно тебе в монастыре. Не твое это место.

— Не думал я, что ты…

— Я говорю, не обижайся. Ты лучше подумай, я все-таки постарше тебя, побольше видел.

— А что взял тогда? Зачем тогда отец Сергий взял меня? Зачем тогда я здесь, если это не мое место? Не понимаю я тебя, не понимаю. Мне покой был нужен, и я его нашел здесь. Мое это место.

— Был бы жив отец Сергий, спросили бы, что он думал. Ты был его любимцем, с этим не поспоришь. А Димитрия не надо брать. И рано ему, и смутный он. Ты такой же, как он, внутри беспокойный, а когда он рядом, тогда и ты покой свой обретенный теряешь.

— Вот именно, что такой же, как я…

***

Димитрий после разговора с отцом Глебом весь вечер думал. Занимался он делами своими привычными: рубил дрова, таскал воду, помогал на кухне, — а в голове все морковь вертится.

Наутро встал и пошел на огород. И злоба в нем горит большая, и грусть большая. Решил пересаживать морковку таким образом: три четверти засадить так, как он считает правильным, а одну четверть — как сказал отец Глеб.

«Как я могу не думать, что я делаю? Разве это неправильно думать? Разве я не сознателен, разве я не иду сам?

«Ну а если ты идешь сам, тогда зачем ты пришел сюда, скажи-ка, а? А? Зачем тогда ты здесь? Экий самостоятельный? И жил бы себе один в лесу, так нет, пришел в монастырь, монахом стать хочешь…

«Я же понимаю, что есть суть, что есть идея, я же понимаю, что это нужно зачем-то, но я не понимаю. А ты думаешь, что отец Глеб про тебя подумает? То говоришь, возьмите меня, возьмите меня в послушники, а теперь что, где твое послушание?»

И разозлился Димитрий на себя, закончив работу.

И заново пересадил всю морковку ботвой вниз. И пока пересаживал, плакал, удобряя слезами своими землю. И когда закончил, то с гневом и ненавистью смотрел на две гряды моркови. Солнце уже подсвечивало плоды, и огнем они отливали рыжим, и словно улыбались маленькие царевны освободителю из темницы, а освободитель и смотреть не мог на них. Разрушили его морковки. И убежал дрова колоть, и колол так много и так быстро, как никогда не колол.

***

— Юра, у меня для тебя задание. Пересади морковь ботвой вниз.

— Ботвой вниз?

— Именно.

Юра думал, а отец Сергий ждал. Через десять минут Юра сказал, что сделает, как сказали.

— А что ты думал?

— Как это посадить морковь ботвой вниз.

— Видимо, надумал.

— Да.

— А что думал-то? Сомневался? — с усмешкой спросил отец Сергий.

Юра вздрогнул.

— Частично.

— Почему?

— Я знаю, кто я и кем я хочу быть, и я понимаю, что я должен слушать Вас. Но меня тяготит вопрос образа мысли. То, как я мыслю, и то, что я мыслю. Мне неясно. Это разрыв, и в этом разрыве важно, что я выбираю.

— А между чем ты выбираешь?

— Между доверием и самостью.

— Получается, ты отказался от самости? — сказал лукаво монах, и чувствовал он, что вот поймал он все-таки своего Юрочку на крючок. Хотя и грустно ему было, что Юра попался.

Почти попался.

— Нет, не отказался.

— Как? — удивился отец Сергий.

— Выбирая исполнить задание, я доверяю Вам, и я исполнен своего доверия. Моя самость — мой выбор доверия, и нет здесь двух категорий, а есть только одна. И Бог ведет меня, и дает мне задание такое для испытания меня, и я в самости своей выбираю следовать велению. У меня вопрос.

— Да, давай. Но у меня тоже есть вопрос, но хорошо, давай ты сначала.

— Я хочу говорить Вам — «ты».

— И где вопрос?

— Можно я буду говорить Вам «ты»?

— Почему?

— Я Богу говорю «Ты», и он дал мне Вас, чтобы Вы помогали мне, и если Бог говорит со мной через Вас, то я хочу говорить Вам «ты».

Сказать, что отец Сергий был поражен — ничего не сказать.

— Я подумаю, Юра. Но скажи мне, как твоя самость сочетается с тем, что ты просто следуешь велению Бога?

— Вы монах, я уверен, что Вы тоже так думаете, почему же тогда спрашиваете?

— Чтобы я понял тебя.

— Проверить, что я думаю правильно, — усмехнулся Юра. — Хорошо. Каждый раз я выбираю, следовать или нет. Каждый раз — мой внутренний вопрос — делать так, как я думаю, или делать то, как будет по вере моей, довериться Богу. И каждый раз я делаю свой выбор, и в выборе моем — моя ответственность и моя самость.

Птицы запели в небе. Они играли и танцевали. Монах и послушник стояли и наслаждались музыкой природы. Через несколько минут отец Сергий произнес:

— Юра, можешь говорить на «ты» и можешь не пересаживать морковь.

***

Ливень. Отец Глеб никак не мог найти своего послушника. Наконец, монах нашел Димитрия на дворе. Юноша колол дрова и бросал их с ненавистью на землю.

— Митя, Митя, что ты под дождем? Идем в келью. И дров хватает, чего ты?

— Не пойду.

И видит Юра, что Митя плачет. Что не капли дождя на лице его, а слезы. Подошел Юра близко к Мите, хотел за руку взять его и увести, но Митя вздернулся и стал кричать:

— Не могу я. Не могу.

— Что не можешь? — спросил терпеливо отец Глеб.

— Не могу я послушником быть.

— Почему?

— Не могу. Я не смог.

— Митя, пойдем, поговорим спокойно, не надо под дождем.

— Никуда я не пойду. Я ненавижу это все, я ненавижу себя. Я не смог.

— Что не смог, Митя? Что ты не смог?

— Себя сделать.

И больно Юре это слышать, потому что слышит Юра себя, и нет ему спокойствия, что себя он не сделал. И сколько лет Юра уже не послушник Юра, но отец Глеб. И все равно гложет юного Юру, что не смог себя он сделать. И пытается отец Глеб понять, что же сейчас, что не смог сделать Митя сейчас, почему сейчас такой вопрос... Понял.

— Ты морковь посадил! Да? Ты посадил морковь, как я сказал. Да?

— Да!! — вопль пронесся по всему двору. — Да! Ненавижу эту морковь. Ненавижу.

И падает на колени Митя, и рыдает, и не может успокоиться. И грудь ему разрывает, и не выносит себя. И бессилия полон, и боли. И садится Юра рядом на землю, и утешает его.

— Митя, Митя, ты молодец. Ты большой молодец, что посадил морковку. Представляешь, как ты вырос? Представляешь, как ты к Богу приблизился?

— Нет, — поднял голову послушник и посмотрел на монаха. — Я сначала посадил по-своему, а потом разозлился, и стыдно мне стало, и перекопал все, и высадил, как Вы сказали. Ужасно. Как это ужасно.

— Что ужасного, Митя?

— Я не прав я плохой послушник, я не послушен. И зол я сильно, а не должно так быть, не должно быть этих чувств.

— Митя, ты совершил действенный акт доверия, ты преодолел себя. Ты молодец! И человек ты, а не машина, и чувства иметь нормально. Бог нас такими создал, с чувствами, эмоциями.

И говорил отец Глеб послушнику своему, что все хорошо, что все правильно. И внимал сначала Димитрий плохо, а потом все лучше и лучше доходили слова Юры до Мити. И услышал Митя Юру. И почувствовал покой Митя, ибо одарил Юра покоем. И покой был не только в отце Глебе, но и в Юре. Как будто Юра заново проходил испытание морковью. И думал отец Глеб, что Димитрий другой, но похожий. И верил отец Глеб Димитрию, и верил Юра Мите. И пусть никто не верит, но он знает, что все правильно. И сейчас смог Митя, и потом сможет. Сейчас было самое главное, потом тоже будет важно и сложно, но вопрос доверия — основа, и готов Митя.

***

Утром Димитрий пошел смотреть на морковку. И увидел, что буквально за одну ночь плоды стали больше и сочнее. Напиталась ботва минералами земли, взяла соль слез Мити и передала силу эту царевнам. Понял тогда Митя, что свершилось чудо.

— Отец Глеб, а почему так получилось? Зачем Богу было делать это?

— Митя, ты доверился, и это награда.

— А теперь можно так все время пересаживать морковь?

— Нет, ботвой вниз морковь сажать нет нужды. Да и эту нужно обратно посадить, как следует. Послушничество — испытание. Никто не говорил, что будет легко.

— Мне страшно.

— «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх». Я справился, и ты справишься. Когда-нибудь ты станешь благочестивым монахом, я обещаю.