Несмотря на то что произведения Терри Пратчетта относятся к ироническому фэнтези, за шутками, абсурдом и динамичным сюжетом скрывается весьма глубокая проблематика. К тому же в каждой его книге есть несколько центральных тем, которые он крутит, рассматривая с разных сторон. В романе «Держи марку» одной из таких магистральных тем является проблема свободы и ответственности.
«– Перспектива свободы? – уточнил Мокриц.
– Именно, – согласился лорд Витинари. – Выбор есть всегда.
– Вы считаете… я мог выбрать верную смерть?
– Какой-никакой, но выбор, – ответил Витинари. – Или, лучше сказать, альтернатива. Видишь ли, я верю в свободу, господин фон Липвиг. А верят в нее немногие, хоть и кричат об обратном. И никакое определение свободы на практике не будет полным без свободы отвечать за свои поступки. Это и есть та свобода, на которой держатся все остальные. Итак… принимаешь ли ты мое предложение? Никто тебя не узнает, не беспокойся. Похоже, тебя никто никогда не узнаёт».
Как мы видим, Ветинари утверждает, что у человека всегда есть выбор. Фактически это повторяет мысль Жан-Поля Сартра: «Человек обречён на свободу». И такая свобода означает свободу принимать последствия своих действий.
Липвиг же считает условия, выдвинутые ему Ветинари, иллюзией выбора. Ему кажется крайне сомнительным, что бы кто-то в здравом уме предпочёл смерть сделке.
Эта дихотомия позиций повторяется в диалоге Ветинари и Позолота. Хват Позолот - главный антагонист в этой истории. Он крупный бизнесмен-монополист, индивидуалист и ещё более гениальный мошенник, чем Липвиг. Позолот путём махинаций завладел семафорной компанией Гран Магистраль (речь идёт о телеграфе, но на Плоском мире световой телеграф называют семафорами или клик-башнями) и теперь выжимает из неё деньги в ущерб качеству связи.
«– Не читайте мне нотаций, милорд, – сказал Позолот. – Мы – хозяева Магистрали. Это наша собственность. Понятно? Собственность – основа свободы. Клиенты недовольны обслуживанием и ценами? Это же клиенты, они всегда чем-нибудь недовольны. Вне зависимости от цен у нас нет отбоя от клиентов. До появления клик-башен новости из Орлеи шли сюда не один месяц, а сейчас меньше суток. Это доступное каждому чудо. Мы отвечаем перед нашими акционерами, милорд. А не перед вами, при всем уважении. Это не ваш бизнес. Он наш, и вести его мы будем так, как того требует рынок. Надеюсь, здесь нет места тирании. При всем уважении, мы живем в свободном городе.
– Столько уважения – я польщен, – сказал патриций. – Но единственный выбор, который есть у ваших клиентов, – это или вы, или ничего.
– Именно, – спокойно согласился Позолот. – Выбор есть всегда. Они могут оседлать лошадь и проскакать несколько тысяч километров, а могут спокойно подождать, пока мы не передадим их сообщение».
Однако, отстаивая свободу и называя в газетах патриция тираном, Позолот физически устраняет потенциальных конкурентов, которые пытаются создать собственные семафорные компании. Не очень-то похоже на декларируемую свободу. Тем не менее примечательно, что Позолот в конце романа предпочёл смерть работе на Ветинари. И сделал он это, судя по всему, вполне осознанно. Позолот не так глуп, чтобы поверить в безнаказанность и по невнимательности выйти в дверь, за которой яма с кольями. Сама сцена выбора остаётся для читателя за кадром, но именно она становится тестом, уверен ли персонаж в своих словах? Действительно ли он убеждён, что в ситуации "вы или ничего" сохраняется свобода выбора, или, как Липвиг, сочтёт подобный выбор иллюзией? Смертельный исход приводит патриция к заключению, что Позолот и в самом деле верил в свободу, а не просто кричал об этом.
Не менее интересно витиеватое рассуждение Ветинари, который, пожалуй, вообще один из самых философствующих персонажей Пратчетта:
«– Скажи мне, Стукпостук. А ты назвал бы меня тираном?
– Никак нет, ваше сиятельство, – ответил Стукпостук, убирая со стола.
– В этом-то и проблема. Кто же скажет тирану, что он – тиран?
– Действительно, милорд, ситуация сложилась бы щекотливая, – ответил Стукпостук, наводя порядок в бумагах.
– Буффон в своих «Размышлениях», которые мне всегда казались скверно переведенными, пишет, что вмешательство в целях предотвращения убийства – суть ограничение свободы убийцы, тогда как свобода по определению универсальна, естественна и безусловна, – сказал Витинари. – Вспомни его небезызвестный тезис: «Если есть на свете человек, который несвободен, то я пирожок с курицей», который привел к ожесточенным дебатам. Так, например, нам может казаться, что отнимать бутылку у пьяницы, убивающего себя алкоголем, – это хороший и даже похвальный поступок, но свобода, тем не менее, оказывается ограничена. Господин Позолот читал Буффона, но боюсь, не понял его мысли. Пускай свобода – естественное состояние человечества, но сидеть на дереве и жевать ужин, который еще вырывается, для нас так же естественно. С другой стороны, Фрайдеггер в своих «Контекстных модальностях» утверждает, что всякая свобода ограниченна, искусственна и, следовательно, иллюзорна – что-то вроде коллективной галлюцинации. Ни один разумный смертный по-настоящему не свободен, ибо настоящая свобода так ужасна, что только безумец или бог осмелится столкнуться с ней лицом к лицу. Она обуревает душу, почти как состояние, которое он в другой своей работе называет фоналлесфолкомменунверштандлихдасдаскайт. С какой позицией согласился бы ты, Стукпостук?
– Я, милорд, всегда придерживался мнения, что этому миру нужны более прочные картотечные шкафы, – ответил Стукпостук после краткой паузы.
– Хм, – ответил лорд Витинари. – Эта мысль определенно заслуживает внимания».
Речь патриция забавна, но очень в тему. В его монологе прослеживаются две позиции:
1) Предотвращение убийства является ограничением свободы убийцы. Мешать пьянице спиваться похвально, но это ограничивает свободу пьяницы. Свобода естественна, но неограниченная свобода часто влечёт за собой хаос и жестокость.
2) Никто не свободен. Свобода ограничена, искусственна и иллюзорна. А подлинная свобода так ужасна, что с ней осмелится столкнуться только безумец или бог.
Первая позиция близка философам-просветителям. В общем и целом они сходились на том, что свобода и равенство присущи людям изначально, но в естественном состоянии человек не учитывает чужих свобод, а просто потакает своим желаниям. Вот вам и «ужин, который ещё вырывается». Получается, что для комфортной совместной жизни людям приходится задавать рамки дозволенного. Политически организованное общество, если обратиться, скажем, к Джону Локку или Жан-Жаку Руссо, безопаснее естественного состояния, поскольку способно позаботится, чтобы права людей на равенство, свободу и индивидуальную собственность соблюдались.
Из этого можно вывести парадоксальную мысль. Если понимать тиранию как произвол и вседозволенность, то предельная свобода естественного состояния тоже является произволом. Именно этого, по мнению патриций, и не понимает Позолот.
Однако стоит заметить, что Ветинари, будучи правителем с неограниченной власть, тоже предпочитает не увлекаться свободой поступать, как вздумается, а старается действовать по закону:
«Быть абсолютным правителем в эти дни стало не так-то просто, как могло показаться. Особенно если в твои планы входило оставаться на этом посту и завтра. Это был вопрос тонкий. Никто не запрещает посылать своих людей вышибать ногами двери и волочь народ в темницы без суда и следствия, но увлекаться подобными вещами – это крайне безвкусно, мешает бизнесу, вызывает зависимость и очень, очень вредно для здоровья».
На что должна намекнуть читателю фамилия Буффона? Рискну предположить, что она отсылает нас к учёному-натуралисту эпохи Просвещения Жоржу-Луи Леклерку дю Буффону или же к «войне буффонов» – дискуссии середины XVIII века о французской и итальянской опере, где принимали участие такие выдающиеся интеллектуальные деятели, как Дидро, Руссо и Вольтер. Так или иначе, обе трактовки указывают на Просвещение.
Что касается иллюзорности свободы, Ветинари описывает нечто близкое к экзистенциальному ужасу, а упомянутый патрицием Фрайдеггер – очевидно, искажённая фамилия Мартина Хайдеггера и прямая на него отсылка.
Экзистенциальный ужас – это безотчётный страх перед небытием. Человек старается заслониться от конечности, смерти, от ничто, погружаясь в повседневную суету, прячась в ней. Положение усугубляется тем, что он брошен в мире, не имеет опоры и смысла. Вся ответственность за собственное бытие лежит только на самом человеке. С одной стороны, он ни от кого и ничего не зависим, но, с другой стороны, такая свобода мучительна и страшна.
Экзистенциалист Сёрен Кьеркегор также писал о страхе перед открывающимися возможностями. Он называл этот страх головокружением свободы.
В более приземлённом психологическом ключе аналогичная мысль звучит в «Бегстве от свободы» Эриха Фромма. Идея его работы в том, что большинство людей только на словах стремится к свободе, а на дела воспринимает её как бремя. По Фромму, свобода личности появляется лишь в Новое время, когда начинает распадаться сословное общество и ослабевать влияние церкви. Капиталистическая формация становится апофеозом свободы и условием общества равных возможностей. При этом в XX веке начинают возникать тоталитарные режимы. Фромм объясняет это тем, что люди, не сумевшие справиться со свободой, начинают искать, кому её отдать, чтобы вернуть себе чувство стабильности, получить извне цель жизни. Это бессознательное желание основано на стремлении избежать тревоги.
Зигмунд Фрейд, уважаемый Франкфуртской школой, к которой относится Фромм, тоже говорил, что «большинство людей в действительности не хотят свободы, потому что она предполагает ответственность, а ответственность большинство людей страшит».
Ещё один виток темы свободы в «Держи марку» связан с големам:
«– Пф! Та же история, что и с движением за равенство по росту, когда нам скармливали этот нравоучительный бред о гномах и о том, что нельзя использовать такие выражения, как «невысокого мнения» и «низкие показатели». У големов нет наших заморочек о том, кто я да почему я здесь, понимаешь? Потому что они это знают. Они были созданы инструментами, чтобы быть собственностью, чтобы работать. И они работают. Это их суть, если можно так сказать. И никаких экзистенциальных метаний.
Нервозным движением госпожа Ласска затянулась и выпустила дым.
– А потом эти придурки берут и называют их «индивидуумами из глины», «господином Ключом» и так далее, что непонятно самим големам. Они понимают идею свободной воли. Еще они понимают, что у них ее нет. Хотя, конечно, когда голем принадлежит сам себе, это совсем другая история.
– Сам себе? – переспросил Мокриц. – Как может собственность принадлежать сама себе? Ты же говорила…
– Они копят деньги и выкупают себя, а как же еще! Индивидуальная собственность – это единственный путь к свободе, который они могут принять. Мы так и работаем: свободные големы поддерживают траст, траст покупает големов при любом удобном случае, и новые големы выкупают себя у траста. Дела идут успешно. Вольные големы круглосуточно зарабатывают деньги, и их число все растет и растет. Они не едят, не спят, не требуют одежды и не понимают идею праздности. А пачка гончарной глины стоит недорого. Каждый месяц они покупают все больше големов, платят жалованье мне и заоблачную арендную плату, которую дерет с нас хозяин этой помойки, потому что знает, что сдает големам. Они же никогда ни на что не жалуются. Такие терпеливые, что скулы сводит».
В начале этого отрывка снова звучат отголоски Сартра. В работе «Экзистенциализм – это гуманизм» философ пишет, что существование предшествует сущности. Нож, когда его изготовили, обладает сразу и существованием, и сущностью, потому что его создали по определённому замыслу для определённой цели. Человек не создавался по замыслу, и предзаданной цели у него нет, поэтому люди на момент рождения обладают только существованием, а сущность обретают в процессе жизни, самостоятельно решая, какими стать и к чему стремиться. Именно личный выбор становится определяющим.
Големы в сартровском смысле – то же самое, что ножи. Люди создали их как инструменты для выполнения определённой функции. У голема нет свободной воли, он ведёт себя так, как написано на свитке в его голове. Этих существ можно сравнить с запрограммированными роботами. У Пратчетта в связи с этим даже есть отсылочка на законы робототехники Айзека Азимова. А ещё проблема големов пересекается с проблемой рабства, как если бы высокоразвитый искусственный интеллект решил, что его эксплуатируют, и пожелал независимости и равных прав с остальными гражданами.
Приведу фрагмент из второй книги цикла про Липвига «Делай деньги», поскольку этот момент кажется мне наиболее иллюстративным:
«Но однажды кто-то освободил голема. Вложил ему в голову чек на сумму, в которую голем ему обошелся. После чего сказал голему, что тот отныне принадлежит сам себе. Голема нельзя было освободить ни приказом, ни прихотью, ни силой. Его можно было освободить по праву собственности. Только побывав собственностью, ты можешь сполна оценить свободу, во всем ее чудовищном великолепии. Дорфл, первый вольный голем, придумал план».
Что у нас получается? Для голема владение самим собой – единственный способ получить свободу. А мы помним, что мысль про собственность как основу свободы уже звучала ранее в словах Полозота, который, как можно заметить, является сторонником (по крайней мере, когда ему это выгодно) неприкосновенной частной собственности, свободы рынка и выступает против государственных вмешательств в экономику.
И здесь мы видим перекличку с уже знакомыми рассуждениями Ветинари про вырывающийся ужин. Индивидуальная собственность и капитализм помогают реализации свободы, но неограниченная свобода в экономической сфере и полное отсутствие контроля со стороны становятся причинами беспредела. В данном случае речь идёт о конкретной монополии, которая вольна диктовать любые условия на рынке и незаконными путями избавляется от конкурентов.
У меня возникает подозрение, что Пратчетт в «Держи марку» полемизирует с Айн Рэнд и её романом «Атлант расправил плечи». Если я однажды наберусь сил, то прослежу смысловые и сюжетные параллели отдельно. И, возможно, я сейчас притяну за уши, но даже фамилия Позолота, которого в оригинале зовут Reacher Gilt, созвучна фамилии героя из произведения Рэнд – Джона Голта (John Galt). У обоих персонажей индивидуалистичные и эгоистичные либерально-капиталистические взгляды и неприятие государственного вмешательства в дела рынка. При этом Голт – персонаж созидающий, а Позолот – персонаж разрушающий. Посыл Пратчетта: рынок – это в целом классно, но не всё так гладко с саморегулированием рынка и его «невидимой рукой».
Но уйдем от экономики и вернемся к Сартру. Что всё-таки насчёт сущности и выбора себя? В начале истории главный герой Мокриц фон Липвиг – преступник, который заботится только о себя. Ему весело обманывать людей, продавать стекляшки по цене бриллиантов, разорять банки, менять личины. Должность почтмейстера стала для него принудиловкой, но в то же время шансом изменить всю свою жизнь, пусть он сам того не осознавал.
На протяжении книги Липвиг, переживая череду нестандартных для себя событий, принимает решения, которые его меняют. Медленно, шаг за шагом. Сперва он не хочет умирать и соглашается на должность почтмейстера. Потом смиряется с новым положением дел и вместо планов побега берётся строить планы работы. Потом начинает воспринимать Почтамт как свою территорию. Потом спасает из пожара своего сотрудника и даже возвращается в горящее здание за котом, потому что спасенный сотрудник ну очень за зверюшку переживал.
Окончательный перелом происходит, когда Липвиг решает откопать клад с некогда украденными деньгами, чтобы пустить их на ремонт сгоревшего здания. Разве сделал бы он это в прошлой жизни? Сущность Липвига изменяется в ситуациях выбора и через выбор. Мошеннические таланты обретают новое направление, а обречённость на свободу становится условием перерождения.
