Василий Соловьев-Седой (младший) — актёр, чтец и внук композитора Василия Павловича Соловьева-Седого, автора песен «Подмосковные вечера», «Потому что мы пилоты», «Если бы парни всей земли» и др. В сети можно найти много текстов, где он рассказывает о своем знаменитом деде и его музыке, но нигде — о себе. Тем не менее ему есть, что сказать — о минувших эпохах и великих людях, с которыми он был знаком, особенностях профессии и о том, каково это — жить с уже прославленным именем?
— Василий, был ли у вас хотя бы малейший шанс не стать человеком искусства?
— (Смеётся). Нет, шанса не было. Это произошло, конечно, под влиянием семьи в том числе. У моих родителей достаточно сложная судьба, потому что они оба не слышащие — глухие, но не глухонемые, как в фильме «Страна глухих» Валерия Тодоровского. У мамы глухота с рождения, а у папы — после инфекционного менингита, который он перенес в 5 лет. Между прочим, почему люди рождаются глухими — загадка неразрешимая для науки до сих пор. И когда у меня рождались дети (у Василия четверо детей — прим. автора), я жил в постоянной тревоге, пока не убеждался в том, что они слышат.
Первый театр для глухих был создан в СССР в 1960 году — в год рождения Василия. Курс для таких актеров набирался в театральном институте имени Б. Щукина дважды — в первый поток поехал учиться отец актера, во второй, на следующий год, его мать.
— Так что родителей у меня практически и не было, — рассказывает Василий, — их заменили дедушка и бабушка. Родители уехали в Москву учиться, потом играли в театре, гастролировали, и иногда вот приезжали на меня посмотреть. А потом однажды, лет в 14, они взяли меня на гастроли, я ходил на репетиции, смотрел спектакли — ну и всё. Больше вариантов уже не было.
— Почему вы учились на актёра? Почему не режиссёр или сценарист?
— А у меня нет режиссёрской или сценарной жилки. Я – исполнитель. Я люблю, когда ко мне приходят и говорят: что, куда, как и где. Действовать самостоятельно мне гораздо труднее. К тому же для режиссёра, например, нужно иметь характер руководителя — человека, который может управлять людьми. Причем артистами — людьми своеобразными и очень трудными. У меня этого нет.
— В шапке профиля запрещенной в РФ соцсети у вас очень интересная самопрезентация. Прокомментируйте ее, пожалуйста: «Чтец, внук, ведущий музыкальных и литературных вечеров, актёр и паяц».
— Паяц? (Смеётся). Вот уж не знал, я удивлён! Нужно проверить. В любом случае это очень отважное определение, оно действительно имеет отношение к моей профессии. Но все-таки звучит немного уничижительно.
— «Внук» на втором месте.
— Ну от фамилии мне не убежать никуда. Не говоря о том, что это был настоящий подарок – родиться в подобной семье. Мы прожили вместе 19 лет. И сейчас я по мере сил пытаюсь сделать так, чтобы имя деда не забывалось. Потому что поколения сменяют друг друга, сейчас Василия Соловьёва-Седого помнит только категория 60+. Остальные — знают песни, но не имя. Но это беда всех композиторов — они в основном предаются забвению, известны чаще только исполнители. Ничего страшного в этом нет, дед сам говорил, что самая большая награда для композитора — когда его песню считают народной. Пусть имя автора забудут, главное, чтобы песни жили. Я считаю, что моя заслуга и миссия как внука в том, чтобы дело деда не пропало.
— Определение «чтец» вы ставите на первое место, «актёр» – на последнее. Это настолько разные вещи для вас?
— «Чтец», «мастер художественного слова» — я не очень люблю все эти определения. Это всё не очень точно. Мне ближе слово «артист», я в любом случае остаюсь артистом, просто выбрал такой способ существования — чтение. И да, я сделал это своей основной профессией, но не перестал быть актёром. Понимаете, актёром надо быть или очень востребованным и успешным, или лучше не быть. Тащиться где-то в середине — очень тяжело и для самолюбия, и для самоощущения. Хорошо, что мне ещё по молодости хватило ума понять, что в успешно-актёрские выси я не взлечу. В целом от актёрства я никогда не уходил — но всегда понимал, что как чтец я интереснее.
Василий Соловьев-Седой откровенно признается, что чтение со сцены — «история не популярная и не прибыльная». А вот в 1980-е годы, когда артист только начинал работать, он зарабатывал по меркам того времени весьма прилично. В те годы молодые актёры в театре имели ставку в 110-120 рублей. Для сравнения: зарабатывать 160 рублей было весьма недурно, а 300 рублей – очень даже почётно, это был целый профессорский оклад. Чтецам же платили по количеству концертов, в месяц они давали в среднем по 20-30 концертов. Концертная ставка мастера художественного слова составляла восемь рублей — так в месяц выходило больше 200. И, конечно, это были концерты повсюду — в общежитиях, на заводах. Пару таких невероятных по ажиотажу публики лет Василий застал и в 1990-е: «Были полные залы, люди валили толпами: разрешили читать прежде запрещенных авторов — Набокова, Бродского».
— А ощущали ли вы когда-нибудь груз ответственности из-за фамилии, имени? Ведь даже имя у вас с дедом – одно на двоих!
— Да, дед родился 25 апреля, я — 22-го: было глупо называть меня как-то по-другому! Комплексов, связанных со славой деда, у меня никогда не было, наоборот, его имя мне всегда только помогало. Думаю, дело в том, что я никогда никому ничего не пытался доказывать. И, слава Б-гу, не стал музыкантом, потому что стать музыкантом с такой фамилией — гиблое дело. Это только Максиму Дунаевскому удалось достичь почти того же, чего добился его отец. Но это единственный пример. Так получилось, что я не захотел заниматься музыкой, хотя потом жалел об этом, конечно. Но какая-то музыкальность все же во мне присутствует — могу слегка что-то на рояле изобразить, а последнее время вообще обнаглел — на концертах даже иногда пою. Правда, не всегда в ноты попадаю, но это прощается.
— А как вы относитесь к современной музыке? Слушаете кого-нибудь?
— У меня вообще сложилось такое ощущение, что вся музыка уже написана. Музыка кончилась, поэтому начался рэп. Теперь музыку нужно «говорить». В наше время написать новую свежую мелодию, чтобы она была ни на что не похожа — мне кажется, нереально. Я за это, за неповторимость, уникальную узнаваемость, очень люблю весь период песен советских композиторов — с 30-го по 70-й год. Период до появления вокально-инструментальных ансамблей. Этот пласт музыки, думаю, будут изучать спустя много лет — такой красоты мелодии были написаны именно в то время.
Что касается исполнителей, то я никогда особенно не обращал внимание на голоса, мне всегда была важнее душа артиста. Поэтому я до сих пор предпочитаю в концертах ставить петь самих актёров. Потому что, когда человек с роскошным голосом стоит на сцене, но при этом вообще не понимает, что он поет — мне это не нужно. Пусть у артиста даже голос будет не очень, но он будет чувствовать текст, музыку, сможет донести душу песни — вот что действительно имеет значение. Я поэтому совершенно спокоен к опере — не могу видеть этих стокилограммовых Татьян и Изольд. Для меня там только голоса, а сути нет. Поэтому, кстати, не люблю Кобзона…
— Да!? А я обожаю Кобзона!
— А я нет. Вот он просто вышел, встал — и всё. Не люблю. Для меня есть три главных имени эпохи — Леонид Утёсов, Марк Бернес и Клавдия Шульженко. Бернес и Утёсов — понятно, настоящие актёры, а Шульженко из каждой песни, из каждого выхода на сцену делала спектакль — это непросто. И, конечно, все трое пели дедушкины песни. А из современных исполнителей выделяю Монеточку. Правда, музыки там маловато для меня, но у неё очень талантливые, неожиданные и разнообразные тексты.
— Вы сейчас живете между двух городов — Москвы и Санкт-Петербурга. А душа где находится?
— Конечно, здесь, в Питере. Я здесь родился. В какой-то момент я понял, что я переехал в Москву, потому что театральный бум здесь увял, а в Москве продолжался. И я какое-то время там просто носился по всем театрам.
Но с Москвой связаны лучшие годы моей жизни. Я понял это еще тогда, к середине третьего курса — хотя был по сути еще дитя, — что лучше четырех лет в Щукинском в моей жизни не было и не будет... В конце 70-х-начале 80-х это был остров невероятной свободы. Мы ставили спектакли, на которые ходила вся Москва, нашими преподавателями было последнее поколение старой школы, которая училась еще у самого Вахтангова. Уже старенький Леонид Утёсов пришёл однажды на наш студенческий спектакль, ему было тогда 88 лет. Последние годы жизни он был полузабыт и очень одинок после смерти жены и дочери. Меня определили его сопровождать по училищу, и он мне тогда таких слов про дедушку наговорил! Хотя я всегда считал, что у него Дунаевский был «главным» композитором – «Весёлые ребята» и всё такое. Но он мне сказал, что нет, что гораздо больше он ценил моего деда, Василия Павловича, и часто приставал к нему, чтобы тот писал ему песни. Это было для меня очень трогательно и неожиданно.
Сейчас здорово, что я начал преподавать в Щукинском мастерство художественного слова — ещё раз убедился, насколько я люблю свой институт. Но понимаю, что мне тяжело дается преподавание. Если вижу, что студент сопротивляется, не всегда могу взять и переломить его. Это трудная штука. Но от молодого поколения заряжаешься! Работа и общение с ними дисциплинируют, не дают расслабляться. Еще со студентами и выпускниками работаю в «Театре чтеца», который мы создали вместе с Марией Петровной Оссовской, сейчас гастролируем, пытаемся это дело раскрутить.
— Чем вы гордитесь?
— (Долгая пауза). Я горжусь своим дедушкой прежде всего. Он удивительно прожил свою жизнь, не запятнав себя ничем. А ведь жил в самое тяжёлое время — 30-е годы, война, послевоенная эпоха… Когда в 90-е начались бесконечные разоблачения, мало никому не показалось. Но я был абсолютно спокоен, потому что знал, что не будет ни одного доноса, ни одного письма — дед ничего не подписывал. Как ему это удалось — я, к сожалению, с ним об этом никогда не говорил. Увы, все вопросы появились уже после смерти.
Что касается себя — мне гордиться особо и нечем (смеётся). Но есть у меня самоуспокоение, когда начинаю уговаривать себя, что всё не зря. Всё равно кажется, что ты хотя бы чуть-чуть делаешь людей лучше тем, чем занимаешься. И я этим не горжусь, конечно, это слишком громкое слово. Наверное, это миссия.
К тому же сейчас время сродни тем годам, когда я учился. Невероятно, что театр существует вопреки! Мне кажется, и люди понемногу возвращаются в театры — чтобы избавиться от негатива, чтобы не сидеть дома перед телевизором.
— А есть что-то кроме театра, что вас вдохновляет каждый день?
— Каждый день не нужно ни вдохновляться, ни восхищаться. Это как разговор о счастье: перманентного счастья не может быть — иначе становишься идиотом. Это должны быть секунды, минуты. У меня есть дедушкина музыка, для меня слушать её — абсолютное счастье.