— Поэтому пойми и то, что этот ребёнок, в особенности если он мой, тоже будет под моей ответственностью, что бы я ни чувствовал по отношению к его матери. Я буду его отцом в любом случае, — закончил он и посмотрел на Вику, ожидая от неё реакции. — Этого нельзя ни изменить, ни отменить.
— А Ольга? Ты её всё ещё любишь? Ты заботишься о ней не только из-за будущего ребёнка.
— Я не знаю, что тебе ответить на это. Скорей нет, чем да. За этот год… и в больнице, и потом уже здесь, отмерло слишком много старого меня. Возможно, и любовь к ней тоже. Я что-то чувствую, но совсем не то, что к тебе.
— Главное, не испытывай чувства вины. Она не твоя. И на этом… На нём ничего большего не построить. Ни на вине, ни на ответственности или чувстве долга.
— А на чём? — он посмотрел на неё с какой-то светлой надеждой, будто бы она могла дать ответы на терзающие его вопросы, разрешить всё его дилеммы в один миг, разбить тугой узел цепей сомнений, что мешают дышать свободно. Он ждал от неё чего-то, что она, кажется, не могла ему дать…
— Я не знаю, — спустя несколько томительных мгновений ответила она, — я такой же сломанный урод, как и ты. Просто по-другому.
Это признание и ему, и в первую очередь себе, открыло какую-то огромную брешь в её сердце, которая отчего-то совершенно не хотела заполняться чем-то кроме страха. Ни слов подходящих не находилось, ни действий. В глазах Андрея гасла маленькая бледная звёздочка надежды и заменялась серой как его радужка тоской.
— Расскажи мне о себе? — вдруг попросил он.
— Обо мне?
— Да. Расскажи мне, как ты жила до меня? До нас. До переезда в этот дом. От чего ты бежала? Я хочу знать, кто ты и какая на самом деле.
— Я такая, какой ты меня видишь перед собой, — нервно рассмеялась Вика. Зачем ему это? Зачем ему лезть в этот мрак и жуть?
— Я много узнал о тебе в последнее время, и каждый слой был интересней предыдущего. Но я хочу знать и то, что ты прячешь глубоко внутри, — с этими словами он взял её за руку.
— Я ничего не прячу.
— Не бойся доверять мне, — он посмотрел сначала на её пальцы, а потом в глаза, — не бойся меня. Я доверяю тебе и могу рассказать всё что угодно. Только попроси. Но я хочу, чтобы мы были честны друг с другом. Ложь — это боль. А между нами никогда не будет боли.
Вика часто задышала. В ответ на попытку покопаться у него в душе, она получила его желание покопаться и у неё в тёмных уголках, а там паутина и страшные чудовища, которых она не собиралась ему показывать. Ни сейчас, ни потом. Вообще никогда. Но этот пронзительный взгляд, эти намёки, эти слова «мы», «между нами», будто и вправду он видит что-то намного большее, чем влечение и страсть. Видит или хочет. А она… а она…
Она сейчас впадёт в панику и… сделает что-то совершенно безумное и непоправимое!
— Зачем? — она попятилась, — зачем тебе это?
Андрей не дал ей вырваться из рук, наоборот, притянул к себе и внезапно обнял, прижал к своему плечу, положив горячую ладонь на затылок. Вика засопела в мягкую ткань футболки, не понимая, что так сильно пугает её… и почему он так на это реагирует.
— Кто бы ни обижал тебя раньше, — сказал он ей, касаясь губами макушки, — больше он этого не сделает. Никогда. Пока я рядом.
И Вика зацепилась за эти слова. Пока он рядом.
Пока он рядом.
Пока она слышит его сердцебиение, чувствует его всем телом. Пока его дыхание становится с каждым движением груди и её дыханием, её ритмом. Её опорой.
И она поняла.
Поняла Ольгу. Даже Разумова поняла. Потому что они все, как и она, попали в этот круг, этот кокон спокойствия и уверенности, всепоглощающей и всеохватывающей защиты и любви со стороны одного человека. Который мог пообещать положить свою жизнь за их благополучие и с лёгкостью выполнить это обещание, потому что это его суть. Потому что он делал и будет делать это всю свою жизнь. Для них всех. Забывая себя.
Но потом убегать будет уже поздно, потом он вцепится в тебя и пустит корни, потому что всегда отдаёт себя людям целиком без остатка.
Это были слова Разумова, предостережение одуматься, пока не поздно. Но теперь… теперь было уже поздно.
И от этого становилось ещё страшней.
Особенно от слова «любовь».
ДАЛЬШЕ