«Здравствуй, мой хороший...
Я знаю, что не надо бы мне этого делать, но мне так много хочется тебе сказать, потому и пишу письмо. Ох, сколько я уже не прикасался к ручке, если б ты только знала!
Как ты? Все хорошо? Как дела в целом?
А у нас дожди... Знаешь, я хоть тоже люблю дожди, но все равно, вместе с ними в душе расползается такая слякоть. Вот только спасение от такой слякоти — чашка горячего чая и тихая, спокойная музыка. Это чаще всего лечит все.
А у нас холодно... Зима, черт бы ее побрал! И метель в душе.
Но от метели никогда не спасет чай, для осиротевшей и остывшей души нужен лишь огонек, теплый огонек, маленький и чистый...
Я? Я не жалуюсь, ну что ты! Ты же любишь правду, верно?
А еще у нас ветра... Представляешь, идешь по улице, только что прошел дождь, и вдруг — ветер! Ледяные, остывшие капельки слетают с замерзших листьев, попадая за воротник, на лицо, острым коготком бьющие по рукам... Я думаю, что зима так просто не дает поверить в то, что тепло еще будет, капельками ледяного дождя напоминая, что теперь она полновластная хозяйка. Но ничего, ты ведь знаешь, что зима — она такая, только грозит холодом, пугает, а потом приходит тепло, и все образовывается. Главное — искренне верить, что тепло придет. Я знаю.
А еще я стал ощущать землю... Я ведь летал во сне, ища тебя, находил, и снова летал, уже от счастливой мысли, что ты рядом, пусть что и далеко физически, но зато чувствовал твое дыхание внутри себя, твою улыбку, когда ты улыбалась во сне. А теперь я не ощущаю полета... Может, это и хорошо? Тверже стоять на ногах? Когда грешная земля напоминает о том, что мы всего лишь маленькие винтики, и негоже нам, бескрылым, летать? А мы научились! Только все равно земля не отпускает...
Представляешь, лопнула струна на гитаре... Самая тонкая и самая звонкая. Именно она заставляла звучать музыку громче, вплетая звуки в грусть басовых ноток толстых струн, заставляя сердце биться чаще. Я смотрел на струну, свернувшуюся колечком, как будто уставшую от всего, беспомощно висевшую на грифе. Как будто вместе с ней лопнуло что-то тонкое и звучащее в душе, добавив последний аккорд в стук замершего сердца...
Сердце? Нет, нисколечко не болит! Правда! Знаешь, ведь если зашить его суровыми нитками действительности — оно поболит да перестанет. Оставив маленький шрам в том месте, куда я всегда прятал все самое заветное и потаенное. Ну и что, что нитки слишком толстые — зато надежно! Укол-стежок-укол-стежок... Это лучше, чем резать сердце толстым и тупым ножом, пытаясь узнать, что же оно нашло в тебе. Нет, лучше все просто зашить, чтоб стежки лишний раз напоминали, что не всегда полеты во сне имеют конечную станцию...
Я тебе говорил, что ты мой Ангел? А... прости, говорил, я забыл.
А еще я хотел сказать, что...»
Невысокий человек с поседевшими висками молча достал сигарету, прикурил. Выдохнул дым и посмотрел в окно, где молния чертила зигзаги в уставшем, черном от туч небе... Взял хрупкий лист бумаги, чиркнул зажигалкой и аккуратно положил письмо в металлическую пепельницу.
Молча сидел и наблюдал, как догорая, черные, сгоревшие кусочки бумаги быстро перемигивались крохотными искорками, которые, погаснув, оставляли после себя тонкий сероватый пепел, тонко и бесшумно оседавший от его дыхания...
(с) Дингер