Мир потусторонний и мир материальный объединились ради спасения Солнца русской поэзии от тюрьмы, каторги и ссылки. Случилось это в декабре 1825 года, и сии события навсегда останутся в легендариуме русской литературы...
Пушкин был знаком и дружен с виднейшими представителями декабристского движения. Он бывал на встречах, его вольнолюбивые стихи распространялись как манифесты, практически как агитационные листовки.
Широко известен эпизод, когда ссыльный Александр Сергеевич, прознав о грозных событиях, бросился из Михайловского в Петербург.
На выезде из родового имения произошло на первый взгляд заурядное событие: из придорожного леса выскочил заяц и перебежал путь карете поэта. Тут бы не обратить пассажиру на это внимания, но знал молодой Александр, что в древние времена и князья поворачивали войска, если путь их пересекал длинноухий прыгун. Наши предки верили, что продолженный после такого предзнаменования военный поход непременно обернется неудачей и бегством с поля боя. Заяц – символ интуиции, посланник непроявленного мира.
Итак, первый раз поэт был убережен зайцем. Но этого мало, ведь известны его тесные связи с декабристскими обществами. Исследователи биографии Пушкина установили: Александр Сергеевич сначала догадывался, а затем был прямо осведомлен о существовании заговора декабристов; бывал на «сходках» и, не являясь членом тайного общества, оказался фактически связанным с его деятельностью как в Петербурге, так и на юге. После подавления восстания декабристов начинаются допросы, и почти на каждом допросе задают подследственным вопросы о ссыльном из Михайловского.
Самый опасный для Пушкина вопрос был №7 сформулирован так:
Вольнолюбивые тексты Пушкина были включены во многие следственные дела, найдены у многих декабристов и государь счел их источником зла.
Следствию было хорошо известно, что Бестужев-Рюмин (позднее казненный), самым активным образом распространял пушкинские стихи: читал их в разных местах, переписывал и давал переписывать другим. Тем не менее, источник получения стихов он следователям так и не назвал, отделавшись общей фразой:
«Рукописных экземпляров вольнодумческих сочинений Пушкина и прочих столько было по полкам, что это нас самих удивляло».
Известно, что накануне ареста сожгли пушкинские стихи Лорер и Гориславский, считая их серьёзными уликами против поэта.
Власть была настолько заинтересована в ответе на приведенный вопрос, что часть бесед с арестованными декабристами проводил лично Николай I. Одним из первых был допрошен лицейский товарищ Пушкина, его ближайший друг Иван Пущин. Отвечая на седьмой вопрос, он показал, что стал человеком вольнолюбивым по естественному ходу духа времени...
«Никто не способствовал укоренению сих мыслей во мне...».
Император спросил его: посылал ли он своему родственнику Пушкину письмо о готовящемся восстании?
На это Пущин ответил, что он «не родственник нашего великого национального поэта Пушкина, а товарищ его по царскосельскому лицею; что общеизвестно; что Пушкин, автор «Руслана и Людмилы», был всегда противником тайных обществ и заговоров».
Итак, подчеркивая, что Пушкин — великий национальный поэт, Пущин вместе с тем стремится внушить царю мысль о полной непричастности Пушкина к деятельности тайных обществ.
Самый остроумный ответ на вопрос дал Павел Бестужев, двадцатитрехлетний мичман, самый молодой из замечательной семьи Бестужевых:
«Мысли свободные зародились во мне уже по выходе из корпуса, около 1822 года, от чтения различных рукописей, каковы: «Ода на свободу», «Деревня», «Мой Аполлон», разные «Послания» и проч., за которые пострадал знаменитый (в других родах) поэт наш А. Пушкин».
То есть он назвал стихотворения, за которые Пушкин был уже наказан ссылкой, а упоминание прошлых грехов в вину поставлено быть не может.
Большинство подследственных уклонялось от ответа, но для некоторых это было невозможно, поскольку они не могли отрицать ни знания стихов Пушкина, но личного знакомства с ним.
Лунин заявил: «Свободный образ мыслей образовался во мне с тех пор, как я начал мыслить». Рылеев признался, что источником его свободомыслия являются заграничные походы и заграничная публицистика, причем закончил так: «Поистине себя одного должен обвинять во всем».
Александр Бестужев, отвечая на седьмой вопрос, показал, что свободомыслие он заимствовал из книг, но упомянул лишь иностранных писателей (в частности, Герена и Бентама). Затем сказал, явно умышленно принижая тему:
«Что же касается до рукописных русских сочинений, они слишком маловажны и ничтожны для произведения какого-либо впечатления».
Известно, что Кюхельбекер был арестован при попытке перейти границу, и один из первых вопросов был вопрос о его знакомствах. Одноклассник Пушкина называет вполне консервативных персон с репутацией самой благонамеренной: Греча и Булгарина, Жуковского, Карамзина, Козлова... А вот Пушкина так и не вспомнил!
Несколько просто ушёл от ответа и сосед по имению на Псковской земле Михаил Назимов:
«Никто, кроме меня самого и вообще мнения века, не виновен в моём заблуждении. Никто не укоренял во мне мыслей ложной свободы. Неопытность и молодость всем причиною.» / Шабс-капитан Назимов
Барон Штейнгель на свой лад отвлекал внимание следствия от «несущественной мелочи»:
«Разные сочинения (кому не известные?) Баркова, Нелединского-Мелецкого, Ясвижского, кн. Горчакова, Грибоедова, Пушкина. Сии последние вообще читал из любопытства и решительно могу сказать, что они не произвели надо мною иного действия, кроме минутной забавы: подобные мелочи игривого ума мне не по сердцу».
Петр Чаадаев был арестован позднее, в 1826 году, поскольку он скрывался за границей. Он близок к Пушкину, именно ему адресовано знаменитое послание «Любви, надежды, тихой славы...», при допросе по поводу найденных у него стихов заявил, что получил их от кого-то в Швейцарии, не обращал «никакого внимания на их содержание, сохранил их единственно у себя за достоинство их в литературном смысле».
Следственный комитет задает иезуитский вопрос Муравьеву-Апостолу: пародировал ли Пушкин «Боже, спаси царя» на собрании членов Общества в Петербурге. Так комитет пытался получить подтверждение того, что Пушкин бывал на совещаниях Общества. На это Муравьев-Апостол ответил:
«При сём совещании не было Пушкина, который никогда не принадлежал Обществу».
Правда, слово «никогда» было написано позже, изначально в тексте допроса стояло слово «сейчас».
Из привлеченных к следствию только двое назвали имя Пушкина как члена тайного общества (Горсткин и Пыхачев), но показания остальных заговорщиков не позволили вовлечь в его следствие.
Так благородство и интуиция спасли поэта, которому суждено было стать Солнцем русской поэзии.