Мои музыкальные способности проявились достаточно рано. Предание в виде бабушкиных воспоминаний уверяет, что я начала петь, точно копируя мелодию, чуть ли не в одиннадцать месяцев. На даче бежала по лесу и пела песню из репертуара Бубы Кикабидзе про Читу-Маргариту. Откуда только мне это пришло. Интересный детский мозг — я всегда слушала много музыки на виниловых пластинках, моя мама в молодости неплохо пела и имела богатый репертуар, но запечатлелась у меня именно Чита. В разном возрасте у меня были свои концертные номера. В два-три года это была трагическая песня про коней, а позже, уже в саду, революционно-советский репертуар — Крейсер Аврора и Орленок. Думаю, кто из читателей постарше, прекрасно помнят эти песни. Орлёнка я просто любила, ну а с Авророй выступала во всех детских садах — она почему-то нравилась воспитателям и заведующим, они постоянно плакали во время прослушивания.
В пять лет мои садовые гастроли подошли к концу. Начиналась другая жизнь. Мама отвела меня в музыкальную школу. Помню, мы долго ждали фойе прослушивания — были очереди, тогда ещё детей учили музыке, это считалось престижным. В конце концов мы остались в просторном вестибюле совершенно одни. Из-за двери кабинета высунулся почти лысый мужчина с рыжей бородой и в очках. «Вы ко мне?» — спросил он. «Да!» — тут же ответила мама, хотя мне кажется, что она точно не знала, к кому и зачем мы пришли. Не помню уже, что было на прослушивании, наверно, я спела Орлёнка. Очень симпатичный дяденька по имени Геннадий Михайлович задавал мне какие-то вопросы, я отвечала как умела, но очень стеснялась. Всем мамам и папам с детьми, кто пришёл на прослушивание передо мной, он говорил: «Приходите в мае». А нам он сказал: «Приходите в среду». Задним числом я была зачислена в подготовительную группу музыкальной школы по классу скрипки. А Геннадий Михайлович стал моим лучшим другом. На уроках я залезала к нему на руки, гладила его лысину, снимала с него очки, надевала обратно, и вообще была к нему очень привязана. Мама краснела и бледнела, она всегда присутствовала на уроках. Геннадий Михайлович спокойно говорил: «Не волнуйтесь, это пройдёт».
Он знал детей. Он был педагогом от Бога. Когда я приходила, он абсолютно серьезно спрашивал: «Как в саду?» Он никогда не сюсюкал, говорил с нами, первоклашками, как со взрослыми людьми. Обожал организовывать вечера, концерты, возиться с младшими, и все по-взрослому, все всерьёз. Мы чувствовали важность и ответственность. Кстати, своих детей у него не было, он воспитывал сына жены. Я очень любила скрипку, занималась с большим удовольствием, к третьему классу Геннадий Михайлович уже прицеливался к педагогу в училище, решал, кому меня передаст из рук в руки.
А потом все оборвалось. Настали 90е. Сначала Геннадий Михайлович все рассказал моей маме. А мама рассказала мне. Он покидал нашу страну, уезжал на Землю Обетованную, в общем, на свою историческую родину. Он закончил учебный год, мы тепло простились. Перед отъездом он подарил мне половинную мастеровую скрипку.
С того момента начался мой скрипичный регресс. Педагог, которая меня взяла, была полной противоположностью моего великого Геннадия Михайловича. По-хорошему, ее вообще не стоило подпускать к детям на пушечный выстрел. О человеческих причудах я не стану рассказывать в этой статье, но они были одиозными и эпатажными. Я не хочу называть ее имени, назову просто К. В. Она была бездетна, но в отличие от Геннадия Михайловича совсем не знала детей. Учеников она воспитывала в лучших традициях Смольных институтов — ежедневные репетиции в холодных классах с открытыми окнами, криками, оскорблениями и битьем по рукам.
Я продержалась год. Психосоматика хлестала меня нещадно — тогда у меня были шумы в сердце и раздражённый кишечник. Когда К. В. приближалась ко мне, меня тошнило. Она считала меня бездарью и проблемной ученицей. Через год меня забрали от неё и перевели на фортепиано, хотя, возможно, стоило просто поискать другого учителя, с фортепиано у меня тоже не ладилось из-за резкой смены направления.
Я поступила в музыкальное училище в класс хорового дирижирования и успешно закончила. А после поступления в Консерваторию к нам в гости приехал Геннадий Михайлович. Он совсем не изменился. К сожалению, по профессии он больше не работал, а трудился то ли в типографии, то ли в издательстве. Конечно, это очень обидно, потому что он очень талантливый педагог.
Иногда на концертах с участием симфонического оркестра я думаю, что я могла бы быть среди этих красавиц со смычками и в платьях с открытой спиной. Но вот так вышло. Не сложилось.
