Раздался резки скрежет, толчок, и состав стал тормозить. Разумовский прыгнул первым, приглядываясь к темноте, грузно приземлился и посеменил по инерции по гальке железнодорожной насыпи, пытаясь удержать равновесие, балансируя с одной сумкой наперевес. Иннокентий чего-то медлил, всё выбирал, куда бы спрыгнуть повернее, в итоге кувыркнулся в кусты и застонал об боли, расцарапав себе руки и ухо. Поезд, проезжая данную станцию чуть помедленнее, вскоре снова ускорился, лишь покинув её прощально помигивающие огни платформы. Путешественники успели спрыгнуть на минимальном ходу и теперь неспешно ковыляли к бетонной платформе: Кеша - чуть постанывая от боли от неудачного приземления, Разумовский - молча.
Выйдя на перрон, они сложили имеющеюся поклажу в кучу, не досчитавшись как минимум двух сумок, и Тимофей Викентьевич стал присматриваться к товарникам, заброшенно стоящим на запасном пути, словно молчаливые тени, или призраки в ночной тумане. Одинокие составы словно жаловались на свою судьбу, не имея больше возможности пронестись по бесконечным стальным тропам, усеявшим землю в разных направлениях. Они, как кони, готовые к забегу, были закрыты и забыты в стойле, потому как хозяин больше не ставил на них, скачки с какого-то времени проходили без их участия, и эта несправедливость судьбы их очень огорчала. Разумовский, прищурясь, осматривал ржавые вагоны, пытаясь угадать, какой же из этих составов двинется в путь не далее, как через через полчаса. Вдруг мимо них откуда ни возьмись, из ночного тумана, пошёл стрелочник: невысокий сгорбленный старичок, небритый, в грязном промасленном пальтишке и ушанке не смотря на июнь месяц. Он подхрамывал и от него так несло крепким и вонючим дешевым табаком, что даже курильщик со стажем Тимофей Венедиктович поморщился и брезгливо сделал шаг назад. Старичок хитро зыркнул на него и собирался уже пройти мимо, как охотник за сокровищами опомнился и, откашливаясь, прохрипел ему вслед:
-Отец, когда товарный пойдёт на Устюжанку?
Дед словно ждал этого вопроса, живо развернулся и, прищурившись, спросил в ответ:
-На Устюжанку захотели?... А вы хоть знаете, что такое Устюжанка?
Чувствовалось, что старику не терпится поговорить. Он даже полез в глубокие карманы пальтишка и стал грубой обветренной ладошкой выгребать оттуда остатки махорки, но, оглянувшись по сторонам и не найдя поблизости кустов с подходящей листвой для скрутки, с такой же благодушно улыбкой вернул махорку назад в дырявые карманы, где она снова затерялась на дне подкладки.
-Да нам не она нужна, а направление. Мы через границу переправиться хотим. Не подскажешь, где лучше спрыгнуть, чтоб короче?
Дедуля продолжал на них хитро зыркать и молчать, словно он был обладатель такой тайны, которую очень бы хотелось доверить первому встречному, но не сразу, а лишь набив себе цену.
-А что такое Устюжанка, отец? - не вытерпел Кеша, не смотря на тёплую летнюю ночь трясясь всем телом и, сунув руки в карманы и чуть ссутулившись, переминался с ноги на ногу.
Дед моментально осклабился, зияя чёрным беззубым ртом, и, жадно ловя ноздрями и всем своим видом сигаретный дым напряжённо затягивающегося очередной сигареткой Разумовского, с охотой начал:
-Так кладбища там, старые. Ещё дореволюционные. Стоко там людей помёрло, а скока расстреляли бесследно... Прям в ямы сталкивали, чуть ли ни живых. Мы эти места обходим стороной... Бывалые машинисты, минуя их - крестятся, хоть и в Бога не веруют... Вот такая там сила неведомая живёт, на этих кладбищах среди болот, что ездить иногда отказываются, особенно после случая с пропажей Григория. Вот и я бы вам там не советовал ни сходить, ни границу переходить, хоть путь там самый короткий, килОметров десять-то всего по лесам, да и пограничники не смотрят особо: знают, никто в своём уме туда по своей воле не сунется, - довольно завершил дед, радостно принимая из рук Кешки папироску.
-Ну а мне именно там и посоветовали переходить, - открылся Разумовский старому стрелочнику, всё оглядываясь по сторонам в поисках обязанного скоро прибыть состава.
-Ну как хотите... - предостерёг стрелочник, разглядывая их с привычно улыбкой, не исчезающей с небритого, испещрённого морщинами и потемневшего от копоти и непрекращающихся запоев, лица, - Моё ведь дела что, как известно? Предупредить. А уж дальше сами себе хозяева...
И он, не прощаясь, тут же снова покряжил в сторону белеющей сквозь ночной туман будки на другом конце перрона, шикнув и притопнув по дороге на пробегающего у него перед ногами кота. Соискатели чужого наследства переглянулись.
-Ну что, Викентьевич, думаешь? Может, ну его, эту Устюжанку? Пусть чуть поодаль время потеряем, зато хоть живыми доберёмся... - предложил порассуждать Иннокентий, вдруг успокоившись от нервной дрожи.
-Надо торопиться, ты не понимаешь... - не желал обсуждать с ним это Разумовский, прикидывая в голове лишь свои планы и временные рамки.
И тут к перрону как специально плавно и ненавязчиво из темноты загадочно ночи подошёл товарный поезд, состоящий всего из десяти вагонов. Он услужливо притормозил центром своего состава прям перед растерявшимися и отчего-то удивлёнными, особенно после разговора с ночным дедом, путниками, и стоял, словно ждал: когда же они усядутся.
Путешественники медлили. Они уже подошли к одному из товарных вагонов, где дверь в контейнер была чуть приоткрыта, но всё ещё стояли в нерешительности, не торопясь забрасывать туда вещи и продолжая озираться по сторонам.
-На Устюжанку, на Устюжанку... - заверил их какой-то низкий знакомый голос , раздавшийся из толкача в хвосте состава, и соратники моментально, как по команде, как именно ждавшие этого подтверждения, бросились с вещами в вагон. Не успели они закрыть за собой добром ржавую дверь на роликах - поезд тут же тронулся, минуя провожающего их хитрым слезящимся взглядом подслеповатых глаз всё видевшего на своём веку деда-стрелочника из его заплесневелой и покрытой северной стороны зелёным мхом будки...
