Поскольку началось лето, то меня сразу же увезли на дачу. Там было хорошо и спокойно. Рядом постоянно были мама и папа. Я полностью была окружена вниманием, заботой и любовью. Любой стресс был полностью исключён. Кругом царила благодать! И только одно не давало моим родителям покоя: я не разговаривала.
Да, после отъезда из этого “санатория”, я перестала разговаривать. Я молчала. И только иногда тихонько сюсюкала с куклами, как маленький ребёнок. Бывало, я надолго “уходила” в какой-то свой воображаемый дом, “запиралась” там на ключ и полностью переставала реагировать на что-либо. Помню, как в один такой “уход” я повернулась и случайно увидела маму, стоявшую на крыльце домика. Она закрыла ладонью рот и смотрела на меня немигающими, полными слёз, горечи и боли глазами... Я отвернулась и замерла. Таким образом я просидела довольно долго - в моей голове что-то шевелилось, что-то далёкое и давно забытое. Очнулась я от резкого громкого, как внезапный взрыв, папиного окрика, в котором прозвучало моё имя. В этом крике не было злости. В нём было отчаяние. И меня как будто включили! Я медленно повернулась к нему и, растягивая слога, тихо произнесла: “Па-па?”
Потом, вспоминая это, мама говорила, что я молчала почти месяц.
Ещё несколько месяцев моё поведение, как говорили, было далеко от нормального: в свои уже 14 лет я напоминала 5-летнего ребёнка. Меня даже водили на консультацию в психиатрическую клинику. Я помню эту тётеньку врача: темноволосая, полненькая, очень взрослая - старше мамы, женщина с приветливым лицом и ласковыми карими глазами. Мы с мамой сидели на кушетке напротив неё. Я пряталась за маму, сжимая в руках какую-то игрушку. Тётя в белом халате, посмотрев меня, поговорив со мной, сказала, что всё в порядке, просто, по-видимому, пережитое мною потрясение оказалось сильнее, чем все думали и что мне просто надо дать время.
В спорт я уже, конечно же, не вернулась. И не только из-за психики. Когда начались все эти события в “санатории”, мой организм дал мощный сбой - у меня сильно и очень быстро поехал позвоночник. Буквально за две-три недели с прямой стрелы скрутился в штопор на 40 с лишним градусов. За такой короткий период невозможно было ни среагировать, ни принять меры. А поскольку забрать меня из этого “санатория” не представлялось возможным, то болезнь прогрессировала по полной программе. И к моменту нашего с мамой первого похода к специалисту, угол искривления был неисправим. Итог: на всю жизнь изуродованное тело...
Не вернулась я и в обычную жизнь. Во мне поселился страх. Я боялась всего. Боялась даже общаться со старыми друзьями, с одноклассниками. Учиться стало сложнее - я уже не схватывала на лету, как раньше. Свои страхи я прятала за бравадой и нарочитой весёлостью невпопад, что выглядело весьма пошло и вульгарно. Как следствие - постепенная потеря круга общения. Я стала замыкаться...
В то время ещё не существовало понятия “депрессия”, тогда это называли “раскисла”, а лечением было “возьми себя в руки!” И разговаривать о таких вещах было не принято. По крайней мере в нашей семье: ты либо борешься и значит сильный и достоен уважения, либо жалуешься и значит ты слабак и тряпка, а с тряпками разговор был короткий. Однако, мои родители, в той или иной мере, делали всё, чтобы вернуть мне меня. За лето я немного пришла в себя. Забота, покой и Белое море сделали своё дело. Но эффект оказался временным. Этот “санаторий” сломал меня, лишив главного - веры в себя. Навсегда. Но самое страшное, самое немыслимое и жестокое ждало меня впереди.
...Через много-много лет, на одном обычном приёме у врача, я совершенно случайно узнала, что размер того пресловутого пятна (реакция Манту) был в пределах нормы для подростка такого возраста (13 лет), активно занимающегося спортом, и я совершенно не нуждалась ни в каком лечении. Но самое интересное было то, что меня ни при каких обстоятельствах не должны были отправлять в тот “санаторий”! В то время туда помещали детей из неблагополучных семей, которых по закону невозможно было отнять у родителей, но необходимо было от них изолировать. Либо детей, которых нельзя было ещё привлечь по закону, но и держать в обществе уже было опасно. Определяли туда и детдомовских, причём не лучших их представителей. Попросту говоря, это была детская тюрьма, только без решёток и надзирателей. Многие дети, не говоря уж о подростках, там уже курили и употребляли алкоголь. И возраст этому помехой не был. И я там была единственным ребёнком из благополучной и интеллигентной семьи. А попала я туда потому, что оказывается в тот год в этом “санатории” случился недобор и врачам, курирующей это заведение больницы, для получения премии необходимо было исправить это досадное недоразумение.
...Вот так, в угоду куску колбасы на новогоднем столе и паре трусов для чьих-то сопливых отпрысков, была уничтожена одна ни в чём не повинная жизнь!!!... (это и есть та самая чудовищная и отвратительная гнусность, про которую я говорила в начале)
Но время шло. С каждым днём мне становилось всё лучше и лучше. И в один прекрасный момент стало казаться, что весь этот ужас наконец-то позади. Но не тут-то было!..
...Как я уже говорила, мой позвоночник нуждался в серьёзном лечении. И вот на долгожданном приёме узкого специалиста, который мама практически вырвала зубами у всяких тогдашних официальных чинов и медучреждений, выяснилось, что у меня оставался практически последний шанс хоть как-то затормозить молниеносное развитие болезни моего позвоночника и предотвратить откровенное уродство. Но он требовал отъезда на полгода (последние полгода, когда можно было ещё что-то сделать!) в очередной интернат... Конечно же нам предложили альтернативный вариант - операцию. Но узнав, что 2 из 3 случаев полный паралич, мама от него категорически отказалась. Я же в тот момент уже ничего не соображала: моё сознание было полностью парализовано словом “интернат” и перспективой возврата пережитого не так давно ужаса. Всю обратную дорогу домой я молчала. По щекам сами собой текли слёзы. Но я даже не всхлипывала.
Дома нас встретил папа. Мама одной фразой всё ему сказала. И тут, опять услышав слово “интернат”, я очнулась - подняла тяжёлые от слёз глаза и тупо уставилась на родителей. Все молчали. Я смотрела на них, они - на меня. И тут моё маленькое тельце просто взорвалось! Истерика!.. Я орала, обливаясь слезами, билась головой и телом обо всё, что попадалось, колотила кулаками предметы, стены, пол, в ужасе и почти в помешательстве пыталась найти какой-то выход, куда можно было выбежать и спрятаться от всего... Это продолжалось довольно долго. Меня невозможно было остановить. Через некоторое время всё же удалось уложить меня на диван. Мне открыли рот и влили в него какую-то горькую жидкость, проглотив которую, я упала в подушки, уткнувшись лицом в спинку дивана, и завыла. Мама потом рассказывала, что это продолжалось несколько часов, после чего я уснула. Хотя, по сути, сном это не было, скорее тяжёлое забытьё. Так я пролежала до позднего вечера. Придя немного в себя, я попыталась открыть глаза, но опухшие от слёз веки поддавались плохо. Отёк с лица сходил несколько дней.
В общей сложности после этого срыва я проболела почти неделю. Мир для меня перестал существовать. Я ушла в себя.
...Заезд смены в интернат проходил в последнюю неделю декабря, перед самым новым годом. Чтобы хоть как-то меня поддержать, родители решили перенести празднование нового года на несколько дней раньше. И вот 23 (или 24) декабря был накрыт праздничный стол, а под сверкающей разноцветными огоньками ёлкой стоял мешок с подарками. В тот вечер я даже улыбалась.
Утром 25-ого декабря сжатый комок нервов в бронированной оболочке, сопровождаемый обоими родителями, отправился в очередной интернат. Я ехала туда, как на казнь, всем своим существом ощущая приближение ада и воспринимая эту поездку, как дорогу в один конец. Страх меня уничтожил...
...Я не буду описывать то, что там происходило. По сравнению с предыдущим “санаторием”, там оказался рай: дети совершенно нормальные и адекватные. Мед.персонал и воспитатели добрые и приветливые. С уважением относились к каждому ребёнку. Никто никого не обижал и не задирал. Многие старались поддерживать друг друга. В выходные почти ко всем приезжали родители. К некоторым даже в сопровождении чуть ли ни всей родни, вплоть до пятиюродных внучатых племянников. Места в зале едва хватало на всех! Ко мне же, кроме мамы и папы, за те полгода приезжало много гостей: родственники, друзья, мамины и папины сослуживцы. А однажды даже приехал весь мой класс во главе с нашей любимой классной Ниной Андреевной! Вот это уж был самый, что ни на есть, подарок из подарков! Да, в этот раз меня не забывали! ...Может быть ещё и это помогло мне пережить те полгода...
Да, в этом интернате мне было намного легче, чем в предыдущем. Но, как бы то ни было, а мой первый санаторно-интернатный опыт не отпускал меня. Поэтому я всегда была в напряжении, что в итоге, конечно же, дало свои нехорошие плоды: приехав после выписки домой, вдохнув знакомый и родной воздух и осознав, что всё наконец-то полностью закончилось и ад остался позади, я упала в обморок и пролежала в нём несколько часов, периодически выплывая из него и тут же проваливаясь обратно. На полное же восстановление после него мне потребовалась неделя полупостельного режима, так как остаточная слабость была настолько сильной, что я не могла больше нескольких минут стоять на ногах.
Окончание следует...
(ваша Алёна Герасимова)