Неожиданно понравились абсолютно все рассказы из сборника Анны Матвеевой, хотя изначально многого не ждала: только закончила слушать "большой" роман и надо было занять "паузу" по дороге домой. На самом деле с головой погрузилась в мир 90-х, вышедший из-под пера уже полюбившегося писателя.
После первого рассказа "Жемымо" была уверена, что название сборника прозрачно: девять рассказов о жизни людей в девяностые годы. В общем-то, так и есть. Девяностые предстали во всей "красе": криминальные разборки, резкое обнищание, психологический надлом, первые коммерческие аферы. Я была школьницей и студенткой, поэтому все эти перипетии воспринимались легче, но общую атмосферу помню хорошо. Матвеевой удалось показать и другую сторону девяностых - искреннюю веру в счастливый, почти сказочный конец. Только вот что ждало человека, когда ВДРУГ или не вдруг, а потому, что приложил усилия, мечта сбывалась.
В этом плане характерны два совсем разных рассказа "Жемымо" и "Екатеринбург". Первый - почти сказка. Мальчишка-сирота, ненужный опекунам, спасает бандита - местного авторитета- и получает уникальную возможность учиться в Лондоне. Только на деле все оказывается более прозаично и сказочно одновременно. И рассказ в целом будто о любви. Только о любви какой-то надуманной, нереальной. Поэтому и герой, когда узнает всю правду о себе, своей жизни, оставляет без ответа вопрос любимой девушки, будущей жены: "Теперь мы будем вместе, ты рад?" Да и какой будет эта жизнь, если уже сейчас герой воспринимает руки любимой как "чертополох":
"Я боялся посмотреть на Стеллу, но чувствовал, что ее рука опять впилась в мою – пальцы у нее были холодные и почему-то колючие, как чертополох".
"Колючие" руки - колючая любовь, колючая жизнь.
"Екатеринбург" - повесть о сбывшейся мечте. О том, как упорно, через лишения и даже небольшое предательство героиня шла к своей цели - жить в Париже. "Пусть голодно, зато я в Париже". (Париж - еще один символ страшных девяностых).
Ада и голодала, и страдала, но Париж стал ЕЕ городом, она стала ПАРИЖАНКОЙ.
Только вот что она видит во сне?
Заснеженный Екатеринбург (нет-нет! Свердловск!) своего детства.
С чего начинается утро ее счастливой жизни?
"Тихо, чтобы не разбудить Аделя, она выходит из комнаты, потом – из дома. На тротуаре – роза. Лепестки нежно-шелковые, и это почти неприятно. Ада растирает лепесток до темной тряпочки.
Кругом дыхание неспящего Парижа.
С утра Ада придет в свой офис – и первым делом проверит прогноз погоды в Екатеринбурге".
Образ города плавно входит в повествование. В лучших традициях классики мы его чувствуем, словно слышим серцебиение.
"Города – как люди, и с кем-то просто не складывается. Неважно, кто виноват – ты или город. В Вене пролился горячий глинтвейн – обжег коленку, и на руку тоже попало, огнем по вене. Киев – место, где сумело остановиться время, но это не в плюс Киеву. В Варшаве так серо и грустно, будто это Москва. Как можно уехать в Москву по своей воле? Сюда должны ссылать, будто на урановые рудники. Наказан и казнен – Москвой. В Санкт-Петербурге лучше, но он сырой, болотный, и под обоями в квартирах – непрописанный, но живучий туберкулез. Палочки Коха".
Язык Матвеевой и в малой прозе раскрывается во всю ширь. И дома оживают, как в рассказе "Горный Щит", и запах яблок ощущаешь как наяву (рассказ "Такая же").
Рассказ "Девять девяностых" помещен в середину книги, он как центр всего. И после его прочтения понимаешь, что смысл названия цикла намного глубже.
Главная героиня - одинокая женщина, потерявшая любимого мужа, не живет - просто существует. Ее жизнь приобретает смысл на какой-то короткий период, когда на ее попечении оказывается нелюбимый, неумный сын соседей. Девять девяностых - это ответ задачки, которую пыталась объяснить героиня мальчику. Это число и этот ответ окажутся "волшебными", потому что позволят сблизиться двум одиноким, ненужным людям. А одна десятая - ответ при сокращении дроби - это то, что остается каждому человеку от общей жизни. Страшный рассказ. Не трагичный, а именно страшный - своей ПЕЧАЛЬЮ.
Собственно, все такие разные - по жанру, по тематике, сюжетом - рассказы объединены не только девяностыми, но и настроением - не светлой печали и грусти, как это обычно бывает при воспоминаниях о городе или времени детства и юности, - а какой-то щемящей боли, как будто все мы, рожденные в Советском Союзе и пережившие девяностые, немного отравлены той эпохой, как будто слегка осиротели.