Мама варит третью кастрюлю домашних пельменей и плачет так, как умеет только она. Молча.
Несколько часов назад принесли телеграмму: умер её отец, наш дедушка Миша. Я не могу осмыслить, что значит - дедушка умер. Зато хорошо понимаю: Нового года, чудесного Нового года с оранжевыми глянцевыми мандаринами и подарками под елкой не будет.
Ещё вчера мама готовила холодец. Мы с сестрой по очереди торжественно и плавно, чтобы не расплескать, несли в холодный зал глубокие тарелки с варевом. Ставили их на пол, поближе к двери на балкон, откуда зимой всегда тянуло холодом. А потом до поздней ночи лепили и морозили пельмени.
Поезд стучит колёсами вторые сутки. Леса сменяются городами и селами, а мы в тесном купе давимся пельменями. Сейчас смешно: и почему только мама не отдала их соседям? На самом деле к Новому году готовились заранее: закупали мясо, все те же мандарины, конфеты, колбасы, горошек… Есть это до кануна Нового года было строго-настрого запрещено. Когда ещё в наш забытый богом лесной посёлок привезут такую роскошь! Да ещё и в смутные, нищие 90-е годы.
1 января. Мы идём по улицам маленького провинциального городка. Нас обгоняет машина, за которой следует траурная процессия. На рукавах по традиции приколот булавкой чистый носовой платок или повязано полотенце. У бабушки целый сундук таких на случай смерти. Мама отстранённо говорит: «Надо же, ещё кто-то умер». И вдруг, присмотревшись, бросает сумки, заламывает руки и страшно, по-звериному воет. Процессия останавливается, от неё отделяется фигура женщины, в которой я узнаю свою любимую тётю Олю, синеглазую красавицу-хохотушку.
Мама с тётей обнимаются и плачут. А нас с сестрой подсаживают в кузов машины, устеленный коврами, на которых стоит гроб с дедушкой.
Так странно видеть этого здоровяка неподвижным, с посиневшим лицом и заострившимся носом.
Я смотрю на него и думаю, как хорошо, как хорошо, что летом мы помирились. Я не разговаривала с ним целый год. Не писала открытки, в письмах к бабушке не упоминала о нем, как будто его не было в моей жизни. Никогда. А теперь его и правда нет.
Летом, когда я с родителями уезжала, бабушка, глядя мне в глаза, просто и строго сказала: «Что же ты делаешь? Ведь он же любит тебя. Каждый раз, когда приходит твоё письмо, интересуется, спрашиваешь ли ты про него? Нельзя так, внучка. Сердце его исстрадалось.»
И только тогда, как будто толкнул кто-то, подошла к деду, неловко обняла и ткнулась сухими губами в щетинистую щеку, подозрительно мокрую.
Прошло почти тридцать лет с того момента. Но мне до сих пор стыдно за свой подростковый максимализм. За свою гордыню. За неумение любить тех, кто всем сердцем любил тебя.
Прости меня, дедушка. Прости, родной.
9/15
#БлогПисатьЛегко
https://vk.com/club180139043