Нужно стараться ценить простые вещи: запах скошенной травы, цвет радуги, уносящуюся в даль антилопу гну, умело раненную в жопу картечью из соли. Конечно, это приземляет, но это именно то, что я заберу с собой навсегда. А Сашок хочет здесь все и сразу. Его Алена, почти та самая антилопа; смотрит на него влажными и большими глазами, и манит его в те дали куда Макар не импортирует телятину по причине политического эмбарго.
У нее раньше был «бывший». Длинный как цапля, худой в костюме с прической «у горного озера» но с высшим незаконченным. Ходил с ней за руку, читал про «жирафа» длинные и наполненные трагизмом стихи. Цитировал Мандельштама и Бродского. Постоянно напивался в «дрова» и сетовал на отсутствие устойчивых жизненных стереотипов ниже пояса. Потом ползал на коленях и лизал ей ладошку как чау – чау в период весеннего романтического выгула (синюшным от спирта языком). И все время звал в Геленджик. Утверждал; что вот – вот он состоится как писатель и на получение гонорары они дескать станут кутить и мотать на югах как заправские буржуа. Как Бунин щеголять во всем белом и фетровом. И в жопу все предрассудки…
- В какой стилистике творите, мастер, - как – то спросил его Саша, после того как Алена начала посматривать в его сторону и планировать масштабное переселение с упаковкой фамильного хрусталя в виде приданного.
- Это сложно, - типично отвечал он, - смесь беллетристики с эквилибристикой. Отношение, предательство, любовь и снова отношения… роман о потерянном поколении людей, рожденных в восьмидесятых годах прошлого столетия.
- Дети Олимпиады? – пробует угадать название с ходу, Сашок.
Звали его Виктор Олегович. Как Пелевина. Впрочем, этот именно факт и стал решающим в борьбе за литературное поприще. Писать или не писать, вот в чем вопрос. С именем и отчеством как у «страшного и ужасного» сам бог велел. Даже страшно подумать, чем бы он занялся по жизни, если бы его звали Феликс Эдмундович?!
Витя любил этим фактом козырять и все время говорил:
- Две вещи в моей жизни ввергали меня в неистовство; первая, это общипанная курочка на птицефабрике «Сибирская» в конце ноября. Очнувшись после удара током и уже пройдя «обряд раздевания» или общип, птица высвободилась из оков и пошла разгуливать по территории птицефабрики. Ее синенькое тельце повергло Олеговича в поэтический экстаз. После чего была написана пьеса «кожаная правда» которая с треском провалилась на подмостках местной самодеятельности.
Вторая; он, когда напивался, всегда утверждал, что лично видел самого Пелевина. Правда, в первом случае из далека. Во втором, жал руку. В третьем, пил на брудершафт и хлопал по коленке. И с нажимом так, немного по-простецки говорил ему:
- Хорошо ты пишешь брат Пелевин, но вот ничего не понимаешь собака в простом человеческом! Потому как простой человек читает твои экзерсисы и ни@уя не понимает... вообще. А от этого очень хочется выпить и поговорить и к проституткам потом хочется. Алена потом обижается и лупит меня как резинового зайца. И собирается уходить к Саше. И хрусталь мой пи@дит...сука!
Алена в свою очередь относилась к этим двум мужчинам скептически (то есть ей было по@уй) эту идею ей привил немецкий писатель Ремарк. А Ремарку, в свою очередь, алкоголь. Алена, в отличии от всех этих долбоебических кругов обходилась без посредников.