- Ик! – сказало косо сидящее на встрепанной метле существо.
Как оно с неё не свалилось, было непонятно. Наверное, изрядно обломанный маникюр таки обладал повышенной цепкостью.
- Дзинь! Трень! Брень! – грозно рявкнула струна лиры, рванувшись на свободу тремя обрывками.
Поэт, ещё несколько секунд назад думавший, как скучна жизнь, сейчас со священным ужасом наблюдал за рассекающей под самым потолком Музой, настолько криво и косо сидящей на метле, что падение было просто вопросом времени.
- Хры, хры, хры, - попыталась выдавить из осипшего горла Муза. Кроме хрипения из него ничего не выдавливалось.
- Бры, бры, бры, - поддержала хозяйку лира, на которой осталась последняя струна.
- Бумц! – сказал палас в ответ на грямнущуюся на него тушку.
- Ты откуда?! – наконец обрел голос поэт, глядя раскрытыми на двести процентов глазами на тушку, уже начинавшую громко храпеть на ковре.
- Шшшшш шашабашашаша….. ххххррррр, - прохрипела сквозь храп Муза, и захрапела дальше.
Поэт схватился за голову, но деваться было некуда. Других Муз в его пространстве не наблюдалось. Надо было сохранить то, что прилетело.
И он, тяжко вздыхая, подтолкнул под буйную головушку, с весьма странным, потекшим макияжем, и такой прической, что все дизайнеры нестандартных причесок, завидуя, подали бы в отставку, подушку.
Муза обняла подушку, и захрапела ещё громче.
Поэт укрыл её запасным пледом, и плотно закрыв дверь в гостиную, наполненную сейчас невдыхаемыми ароматами, вздыхая, ушел в спальню.
Храп Музы и её попытки во сне что-то смузыкалить доносились сквозь две плотно закрытые двери.
И поэту, чтобы уснуть, пришлось положить подушку на ушко.
Утром он встал первым, умылся, выпил кофе, и уселся напротив дрыхнувшей залетчицы, укоризненно прожигая ту взглядом.
Музе было глубоко по барабану, чем её там прожигают. Ровно до того момента, пока она открыла глаза:
- Рассольчику, - прохрипела умоляюще она.
- Вот ещё! – вздернул нос поэт, но потом стыдливо что-то вспомнил, и поплелся на кухню за банкой с огурцами.
Муза выдула весь рассол из банки, оставив огурцы грустно высыхать, одним глотком.
Минут через десять её взгляд немного прояснился.
- А ещё можно? – робко попросила она.
- Сначала признавайся, откуда ты вчера ко мне ввалилась?! – поэт был непреклонен.
Глядя на него страдающими глазами, Муза безуспешно пыталась вызвать сочувствие. Поняв, что не дождется, начала каяться:
- Занесло, эх, занесло меня на шабаш вчера. А там Ведьмочки такую полянку раскинули! Там такие муччины у шеста танцевали…
Муза мечтательно зажмурилась.
Поэт ревниво нахмурился:
- Я тут жду её! Даже жене не изменяю, хотя она сейчас в отпуск укатила. Жду вдохновения! А она! По шабашам шабашится! И ни стыда, ни совести!
Поэт надулся, и отошел к окну.
- Вот подам запрос на другую сотрудницу! Будешь знать!
Муза испуганно вздрогнула:
- Не надо запрос! Меня же тогда, ой, ох, не надо!!! – горючие слезы полились из её глаз.
- Даешь слово, что больше по шабашам не станешь шляться?! – грозно уставился на неё поэт.
- Даю!
- Без меня не станешь, - подумав, добавил он.
- Согласна! – Муза встрепетнулась, всё-таки надежда на встречу с Ведьмочками, пусть и под присмотром, была.
- А теперь за работу! – строго приказал поэт.
- Погоди, запасные струны натяну. И не изволь гневаться, я тебе сейчас такого вдохновения нагоню, ты такого напишешь!
- Сначала зубы сходи, почисть, - отмахиваясь от амбре, велел поэт.
Спустя некоторое время они слаженно работали. Поэма писалась, как дышится.
Всё же, они были хорошей командой.
А маленькие шалости надо прощать.
Поэт мечтательно посмотрел в угол, где стояла потрепанная вчерашним залетом, метла, и подумал, что надо бы её вернуть.
Пока жена в отпуске.
Он не знал, что на вчерашнем шабаше как раз одна из Ведьмочек отмечала успешный запуск зелья верности.
Он ещё этого не знал… Пока….