Помню, было очень ветрено, а лето в Сибири — штука капризная. Со стороны огромного «пионерского» костра веяло жаром, от которого горело лицо, а мокрая спина, облепленная мокрыми, тогда еще длинными волосами, мерзла на прохладном ветре. В ноги впивались камешки мелкого гравия, усыпавшего дорожки, и очень хотелось согреться. В нашем круге из дрожащих людей появилась фигура тети — она была полностью одета, и явно не окуналась в воду, потому что спокойно и расслабленно двигалась по внутреннему периметру нашего круга. Остановившись у самого высокого парня, она вдруг напряглась, вскинула руки вверх и прокричала какие-то непонятные слова, перемежая их словами различных молитв, и с этим же текстом, произносимым нараспев, стала обходить круг, по очереди толкая людей в лоб ладонью, сложенной в виде клюва. Все, до кого она дотронулась, делали шаг назад. Я оказалась последней, кого она «клюнула», потом тетушка с каким-то нездоровым блеском в глазах схватила меня за руку повыше локтя, и почти провизжала в сторону группы - «стенка! Она идет на стенку!»
Что это такое, я сообразить не могла, от холода уже не соображалось. Не дав мне особенно обсушиться полотенцем, как есть, в купальнике, меня потянули в общий зал, который устилали матрасы, накрытые одеялами. По углам и на подоконниках стояли иконы, горели свечи и множество каких-то ароматических палочек, от которых воздух делался тяжелым и тягучим. Где в этот момент была мама — не знаю. Помню, кто-то сказал, что у соседнем зале проводит занятие дядя, вероятно, она была там. Единственное, что мне удалось — кое-как сплести отжать мокрые волосы — перед купанием всем было велено волосы распустить. Меня усадили у стены, дали накрыться простыней, хоть я и просила одеяло, мне его не дали. Я попыталась сложиться как можно компактнее, чтобы хоть немного согреться — от купальника простыня намокла почти сразу.
Тетушка единственная сидела в креслице, похожем на мини-трон, остальные уселись у ее ног, как свита. Я в недоумении на все это смотрела. Все уже были одеты, с только одной поправкой — девушкам и женщинам не разрешалось носить ничего под футболками. Вот в таком состоянии, мерзнущая и дезориентированная, я выслушивала вопросы, давая на них честные ответы, не понимая, отчего их воспринимают с неприязнью и как будто с отвращением. Вопросы были - «сколько мужчин ты знаешь», «нравятся ли тебе девочки», «что бы ты сделала ради своей семьи». Навскидку я вспомнила человек сорок знакомых мужского пола, так и сказала, и не поняла бурного возмущения, про девочек ответила, что когда человек красивый, то на него приятно смотреть, и на последний вопрос ответила — все, что потребуется. После этого наступила тишина и пауза эта длилась минут пять. Я уже немного согрелась — в зале было теплее, чем на улице, но очень хотелось переодеться. Однако тетушка, как будто пришла к какому-то решению, и, так и не разрешив переодеться и обсохнуть, велела встать посреди зала и подняла всю «свиту».
- А теперь будем выпускать дух на волю! Саша — включай музыку. Интуитивные движения, помните об этом! Нам нужен максимум энергии, двигаетесь так, как подсказывает вам тело, и максимально сближаемся вокруг нее — она указала на меня пальцем, как будто забыла, как меня зовут. На лицах уже лихорадочно блестели глаза, парни становились равномерно между девушками.
Началась глубокая мелодия «Enigma”, все начали медленно двигаться, постепенно темп ускорялся, меня уже затерли в середину толпы, и я не понимала, что мне делать, просто растерялась, - «это же моя тетя!» - так в панике думала я. - она не сделает мне плохо!
Вокруг терлись друг об друга тела людей, уже поплыл запах разгоряченной толпы, у всех почти были закрыты глаза. Я начала потихоньку выбираться из толпы, когда меня выдернула оттуда чья-то рука.
За мной приехал старший брат, и покуда я переодевалась в нашем с мамой номере, рассказал, что на базу его не хотели пускать, так он показал мою фотографию свой паспорт и мое свидетельство о рождении, и сказал, что мне пятнадцать, только после этого позволили войти. Маму он выдернул с подобного шабаша в соседнем зале, уже когда я переоделась и собрала наши вещи — приезжали на несколько дней. Брат признался, что очень боялся не успеть нас увезти, просто потому, что наслушался, что они тут делают с молодыми девушками. Оказывается, один из его однокурсников попал в эту «организацию», и хвастался в местной курилке, что «теперь с девками проблем нет — любая, на выбор, даже совсем малолеточки есть». Брат все это послушал, сопоставил место и действующие лица, и рванул за нами.
Я так поняла, что маме это все не грозило ничем, кроме основательного промытия мозгов, что, собственно почти и произошло. Потом ехали на ночевку к однокурснику брата по шараге, рухнули спать, по иронии судьбы, на такие же матрасы, как были постелены там, в зале. Утром я проснулась без голоса и с мелкими синяками по телу — простыла на ветру и, вероятно, затерли в процессе «получения энергии». На руках были синяки от пальцев, ровно там, где меня держала тетя. Даже к лучшему, что не было голоса, я, наверное, просто бы орала, потому что только от ступора отошла. Почему, за что так со мной, зачем? Зато орал брат. Обычно спокойный, как удав (хорошо хоть, что однокурсника не было — он уехал к родителям, оставив ключ брату), он распекал мать, как провинившегося подростка. Рассказал, откуда он меня выдернул, и чем обычно это все кончается, и где была мама, почему за мной не смотрела. Слабые возражения мамы о том, что я уже взрослая, отметались за незначительностью. Я молчала и сидела, вспоминая всю картину целиком. Мама заплакала, когда рассмотрела мои руки в синяках. Брат успокоился, мы собрались и поехали на автовокзал — нас ждал полуторачасовой путь домой.