Очередное лето в больнице в бесперспективных попытках лечения детской болезни мокрых простыней, строгие тетки в белых халатах, железные кровати, матрас на металлической сетке, запах хлорки и кварца, одежда под замком, чтобы исключить побег временных арестантов.
Я искренне не понимала, зачем я здесь и тосковала по дому, который был за тысячу километров.
Дети в палате не всегда были дружелюбны, скорее, здесь проявлялась та жестокость, на которую могут быть способны только они.
Тогда, наверное врервые, я почувствовала, что такое несвобода и необходимость подчинению разных невообразимых для ребенка требований - страшный туалет, баночки и анализы, поиск нужных корпусов на территории больницы без навигатора.
Тогда никто не спрашивал разрешения у родителей, если нужен был подопытный "кролик" для студентов. Все просто, если ты тут, значит, должен государству. На тебе будут демонстрировать детский организм и даже рисовать ручкой, а 6-7 пар глаз внимательно изучать, как неживой предмет. С одной стороны, чувствуешь себя "особенным", с другой - дико неловко стоять в одних труселях среди группы взрослых людей в белых халатах. Но наверное, было б еще более неловко, если бы все были в трусах..
Надеюсь, они действительно тогда внимательно слушали и стали потом профессорами детской педиатрии.
Меня радовали только визиты родных. Ожидание встречи, радость родного лица, и вкусняшки.
А когда приходит пора прощаться, тягостное чувство в груди, и обида, что тебя оставляют здесь одного.
В больнице развлечений не так много, и как-то сестра принесла мне цветные карандаши. Я так им радовалась! Они были красивые, всех цветов радуги, в отличие от бело-зеленых больничных стен.
Днем в "тихий час" от скуки, я лежа лицом в стену, рассматривала бугры краски, представляя, что это холмы Хоббитании. Когда надоедало, размазывала козявки на границах с Мордором.
Но злодеи были не только в моих фантазиях, но и в реальности. Это был вредный мальчишка лет 8-9, который спокойно не мог смотреть на мой восторг от новеньких красивых карандашей. В какой то момент, изображая Брюса Ли, коронным ударом он сломал мои карандаши пополам и наблюдал, каково будет мне теперь, без моего спасения в рисовании.
Тогда я была сильно напугана и немогла постоять за себя и засунуть обломки карандашей ему в одно место.
Ниточку с домом безжалостно оборвали. И конечно я ревела, в подушку.
Больнее всего было тогда, когда навещала мама, и уходила, оставив меня в этом ужасе. Я понимаю, ей казалось, что она делает все во благо мне….
Но это благо отозвалось и осталось во мне страхом и отчаянием на долгие годы после, как впрочем и энурез..
Самое яркое мое воспоминание наполнено болью и слезами, когда я стояла на подоконнике больничной палаты и смотрела на маму, которая остановилась помахать мне на прощание: на ней был белый шарф с кисточками из люрекса, в него я уткнулась носом, когда обняла ее при встрече.
По моему лицу бежали слезы, но даже стоя так далеко от нее, я чувствовала легкий аромат ее шарфа, его я оставила себе в воспоминании как символ Надежды.
Надежды на радость и детскую беззаботность, озорство и конечно, ожидание ярких цветов от всех карандашей Мира.