Часть третья
Уехали… Алёна стояла у скамейки, опершись на деревянную столешницу и уже не скрывала слез. «Что делать?» – билось в мозгу. Сейчас ей не нужно быть сильной, не нужно успокаивать свекровь, не нужно улыбаться детям. "Все будет хорошо" – тоже уже не работает.
Ей хотелось кричать, бить ногами и руками об стенку… Но она стояла. Чуть наклоняясь, опираясь руками на старенький деревянный столик в больничном скверике. Стояла, закусив губу, чтобы не разрыдаться в голос. Почему все сейчас? Почему так? Вопрос много. А ответов – ни одного. Она подняла глаза к небу и из горла вырвался сдавленный полу-всхлип – полу-вскрик: «За что? За что мне все это?» Артём уедет. Она видела эту решимость в его глазах. Да, двадцать тысяч месячной зарплаты – это не то, на что они рассчитывали. Она мотнула головой, прогоняя слезы. К этому все шло, но сейчас, почему именно сейчас? Как же все это не вовремя. И ведь помочь, кроме свекрови, некому…
И ее мысли снова, без ее желания, возвращаются к матери. Мама…Самая близкая душа на свете – мама. Для ее брата - да. «Как же так получилось, - думала Алёна, - что для брата мать готова в лепешку разбиться, а для нее - лишь поохать в нужном месте?». Все ответы на свои вопросы она знала. Но это ее ответы, а так хотелось бы услышать ответы матери. Их не будет. «Не будет, - с отчаянием думала молодая женщина, - как и помощи от нее не будет!»
На крылечко выходит пожилая санитарка. Оглядывается вокруг и, замечая Алёну, облегченно вздыхает. Алена смотрит на дорогу, не замечая ничего вокруг и потому вздрагивает, когда на ее плечо ложиться чужая рука.
- Алена, ну ты чего, уж закрывать отделение пора, - укоряюще говорит она молодой женщине.
Алена, вскинулась, рукой отерла от слез лицо и повернулась к стоящей рядом женщине в белом халате. Та задумчиво смотрела на пациентку, к которой привязалась за эти шесть недель.
… Всегда улыбчивая, общительная, участливая, Алена притягивала к себе людей даже в больничной палате. Медицинский персонал тянулся в ее палату просто посидеть и отдохнуть от не кончавшихся дел, недовольных пациенток и их родственников. А бывало и так, что Алена присаживалась на посту, и вместе с медсестрами крутила ватные шарики, складывала анализы и вертела марлевые тампоны. Лишь бы не сидеть без дела. В один из визитов муж привез корзинку с вязанием, и Алена с удовольствием вязала пинетки будущему малышу. Одни, вторые. Потом пришел черед кофточки и крохотных штанишек. Лечащий врач каждый раз подолгу задерживалась у кровати, рассматривая очередное вязаное чудо. А потом и сама заказала Алене варежки для внучки.
Вот и с этой санитаркой – Натальей Павловной, они тоже сблизились на вязальной теме. Женщина неплохо вязала и после смены забегала к Алене поболтать. Дети ее выросли и в квартире ее ждал лишь обленившийся от возраста кот Шурик, когда-то блохастым скелетиком притащенный сыном в дом. Сын Натальи Павловны погиб в первую чеченскую, дочка жила далеко от матери – на Севере, привозя внуков лишь на летние каникулы. И потому женщина не торопилась домой, задерживаясь после смены под различными предлогами. К Алене она, сама себе не признаваясь, прикипела душой. Незлобивая, неравнодушная молодая женщина с необыкновенными голубыми глазами, из которых на людей глядела ее душа, притягивала к себе как магнитом. Наверное, такой Наталья Павловна хотела бы видеть свою дочь. Однако, вздыхала порой Наталья Павловна, что выросло – то выросло… Дочь удачно вышла замуж и, торопясь взять от жизни все, показывалась у матери лишь дважды – когда привозила внуков и когда забирала их, предпочитая проводить свой отпуск на заграничных курортах. Таких пациенток, как Алена, у них не было давно. Женщины попадались разные – и вечно недовольные всем и вся, и пыжившиеся от своей значимости, «венценосные», как говорила их заведующая – замечательный врач и добрейшей души человек. Бывали и простые сельские жительницы, бесхитростные,как сама российская деревня.
Вообще, размышляла про себя не однажды Наталья Павловна, ей очень повезло с работой - коллектив был отличный, проверенный временем, а на заведующую по нынешним временам, так и вообще молиться можно было. Одно ее удручало - на зарплату санитарки особо не пошикуешь.
Выручало вязание – частенько Наталья Павловна брала заказы на несложные изделия - варежки с жаккардовым узором, комплектики для выписки – нынче в моду вошли вязаные одеяльца и шапочки для младенцев. Небольшая прибавка к зарплате помогала дотянуть до пенсии - оставалось всего два года. Наталья Павловна мечтала, как купит на всю свою первую пенсию вкусняшек и одарит всех, кто помогал ей выжить в эти сложные годы. И соседку Марию Николаевну с ее присказкой: «Жизнь, Наташа, дана не для скопидомства, делись с ближним и с тобой поделятся» и десятком яичек, врученным по поводу и без. И с продавщицей Оленькой из маленького квартального магазинчика, которая втихаря от хозяйки давала в долг до зарплаты сметанки да конфет. И вот, эта девочка, Алена, которая ворвалась в ее уже размеренную жизнь. Ворвалась своими чистыми глазами, сердечностью, разбередившей душу, и на удивление сильным характером, скрывавшимся за мягкостью и уступчивостью.
Сидя после смены и в свободные минутки рядом с ее кроватью, ведя неспешные разговоры, Наталья Павловна, много чего пережившая на своем веку, ловила себя на мысли, что тянет ее к этой женщине. Тянет, как ни к кому не тянуло. И рассказывала она ей про свою жизнь, делилась вязальными секретиками, смеясь, рассказывала истории из рабочих будней. Забегали медсестры, подсаживаясь рядом, пили чай из больших кружек, обсуждали домашние дела. Палата Алены, рассчитанная на троих, редко пополнялась. Она стала за эти полтора месяца не просто старожилом отделения, она стала его душой. Медперсонал, тронутый простотой и душевностью пациентки, тянулся к ней в палату. И санитарки, и медсестры, и лечащий врач, и заведующая отделением и даже дежурный электрик дядя Петя - всем улыбалась эта простая женщина с классической славянской внешностью. Все заглядывали в ее палату и приносили с собой кусочек внешнего мира, а она взамен делилась той добротой, что жила в ее душе. И на сердце становилось легче.
Сейчас, глядя на напряженную фигуру «своей» Алёны, Наталья Павловна сокрушалась – чем же можно так расстроить будущую мамочку, довести до слез всегда улыбающуюся Аленку.
- А ну-ка, милая, садись, рассказывай, - решительно махнула рукой Наталья Павловна в строну столика и сама села на скамейку.
Алена смущенно качнула головой: - Наталья Павловна, так ведь закрываться пора.
- А и ничего, и подождут, - Наталья Павловна демонстративно вытащила из кармана недорогой мобильник, нажала на кнопочки и в ответ на чей-то вопрос произнесла: - Ирин, мы тут со Степановой на улице посидим, воздухом подышим, не теряйте нас.
Отключившись, вопросительно посмотрела на молодую женщину.
– Давай, Алена, вытаскивай наружу свои печали, нечего ребенку вредить бабьими слезами да расстройствами. Вдвоем чего-нибудь придумаем.
Алена вздохнула и присела на соседнюю скамейку. – Ой, Наталья Павловна, долго рассказывать.
– А мы не торопимся, у нас вся ночь впереди, милая, - Наталья Павловна склонила на бок голову, подперла маленьким кулачком и приготовилась слушать свою Аленку.