– Мрак, мрак и безнадёга это, а не жизнь! - кричит сын на всю улицу и со всей мочи шваркает об асфальт двумя пятилитровыми бутылями с питьевой водой. Возвращаемся из продуктового магазина. – Мне осточертела Москва! Ты круглосуточно на работе, я всегда один. Я устал, и знаешь что? Если ты хочешь служить в армии, пожалуйста! Но я наелся этим до сыта. Хочешь жить в Москве - живи! А я хочу в Самару. Так я больше не могу.
Сын недавно сдал выпускные экзамены в кадетке, после чего принёс домой огромную клетчатую китайскую сумку, прошуршал с ней мимо меня. В баул полетели берцы, белые воротнички, погоны, шевроны, латунные бляхи, кокарды и прочая кадетская амуниция:
– Собирайся! Мы идём забирать мои документы.
– Мрак! Мрак и безнадёга это, а не отношения. Я наелся ими до сыта. Сколько ещё лет мы будем жить по разным городам? Если ты вернёшься, обещаю тебе - у нас всё будет по-другому! - в Самаре ждал человек, с которым меня связывали долгосрочные, можно сказать, долгопрочные отношения. Большое светлое чувство - любовь со стажем, устойчивая даже к расстоянию. – Решать, конечно, тебе, но если ты останешься в Москве, всё кончено. Так я больше не могу.
«Мрак и безнадёга!» - закрывался небезызвестный проект, которому я посвятила несколько лет, где выросла профессионально и прошла такую школу, о которой многие журналисты и продюсеры могли только мечтать. Программа закрывалась, открывая передо мной другие двери.
Кто и куда меня тогда только не приглашал! Дима Билан звал к себе арт-директором. Ныне покойный Сергей Кушнерёв, друг Сергея Бодрова, предлагал сотрудничество. Театры готовы были предоставить место пресс-секретаря. Топовые телевизионные проекты зазывали наперебой. Пик карьеры - нужно было выбрать и двигаться дальше в правильном направлении.
– Мрак! Мрак и безнадёга это, а не решение! - узнав о том, что я собралась в Самару, крутили пальцем у виска коллеги. – Столько пахать, добиваться, ради чего?
Слишком много мрака, безнадёги и дерьма было внутри. Практически общественный туалет, в котором карьеристка дралась не на жизнь, а на смерть, с матерью и женщиной. Кто кого одолеет и, простите за известную цитату, замочит в этом сортире, решали обстоятельства.
Нам выезжать, а я бегу через Александровский сад, по Большому Каменному мосту на ту сторону Софийской набережной, в Софийский собор к своему другу, Отцу Константину.
Подружились как-то чудно. Однажды пришла в храм в мини-юбке и с вот такенным декольте договариваться о съёмке. Ни в коем случае не вызов или пренебрежение, обычный рабочий день. Удивило отсутствие реакции на мой внешний вид и слов порицания, как будто внимания не обратили. После съёмок стала захаживать, правда, уже в подобающей для церкви одежде.
– Отец Константин, что делать? Понимаю, надо остаться, да и душа к переезду не лежит! Шаг вперёд- два назад! - долго сидели на лавочке и говорили, говорили, говорили.
– Дают - бери! Бьют - беги! Значит, зачем-то тебе в Самару надо. Брось сомнения и поезжай спокойно. Вернуться-то ты всегда сможешь. - Специально для меня Отец Константин открыл храм.
Сгребла в охапку пожитки, сына, кошку, и в Самару! Помню, лежу на тёплом песке за Волгой, прихлебываю прохладное «Жигулёвское», прямо с пивзавода, заедаю вяленой воблой, слушаю тишину и плеск реки. Звонят коллеги из Москвы:
– Чем занимаешься?
– Да вот, пиво пью, рыбу ем, загораю. - чувствую себя абсолютно счастливой. Женщина, а не рабочая лошадь.
– Во даёт! А мы тут впахиваем! - дивились бывшие сотрудники.
Сбережений не было, только выплаченная за последний месяц работы зарплата, заботливое сильное плечо рядом, счастливый сын и полный релакс. А потом пришли ломки. Отдых, как временная передышка, куда ни шло, но жить размеренной жизнью, вдали от привычной суеты, круговерти, любимой работы, оказалось невыносимо.
Светлому чувству, прошедшему испытания временем и расстоянием, однажды досталось сковородкой. Ни за что. Болезни долбили одна за другой. Сын беспросветно косячил в школе. Телевизор теперь вызывал ничем неприкрытую зависть и злость. Внутренний мир трещал по швам вместе с внешним.
– Хочешь, я куплю тебе билеты в Москву? - нечеловечески уставшим голосом спросило светлое чувство. – Смотри-ка, ты даже приободрилась и глаза заблестели. Билет был в один конец.
Снова бегу через Александровский сад, по Большому Каменному мосту на ту сторону Софийской набережной, в Софийский собор к своему другу, Отцу Константину прямо с вокзала:
– Отец Константин, я хочу причаститься! - выпалила и испугалась своих слов. До этого момента я плохо представляла себе обряд причастия и не понимала, зачем он нужен.
Через неделю вернулась в Самару окрепшая духом и опустошённая. Кто заговорил из нас первым, не помню. Эмоциональная привязанность и любовь, пожалуй, ещё не умерли, но уже тлели головешками. Светлое чувство ушло за горизонт.
Работать отправилась, куда позвали, не оставлять же несовершеннолетнего сына в Самаре одного. Снова нужно было выживать и что-то есть. Небольшой местный телеканал с коллективом, над представителями которого частенько посмеивались прежние боссы: «У них там, в регионах, у всех дача, тёща и язва!»
Столичные амбиции, ежемесячный доход не меньше семьдесяти тысяч, бешеный ритм, звёздные проекты, модные шмотки, машина остались в Москве.
Зарплата в шесть тысяч рублей меня даже не огорчила. Что воля, что неволя. Внутри лютая стужа, в плеере лекции Алексея Осипова и Элвис Пресли, в девять утра на работу на трамвае. Непривычно, что в шесть вечера уже пора домой.
Передавая мне дела, Катька не обошла вниманием сотрудников:
– Вот эта - высокомерная выскочка. Мнит из себя интеллектуалку, а сама с режиссёром спит! А эта, она готова перед Лёшей Кнором даже трусами помахать, вешается на него. Вообще, за ним все бабы наши бегают, потому что он племянник главного редактора. Вон он сидит, смотри! Лёша Кнор приходит раньше всех, он живёт через два дома.
«Повезёт же жене этого мальчика!» - как же далека я была тогда от мысли, что женой «этого мальчика» через год с небольшим стану я!