В 1975-76-х годах я часто бывал на встречах зрителей с Андреем Тарковским, который любил делать закрытые показы своих фильмов с комментариями. В те годы сразу после армии я учился на рабфаке журфака МГУ им. Михайлы Ломоносова. Кстати, мало чем отличался в те времена от основателя альмы, нашей, так сказать, матер: тот же недоросль с Урала с той же неутолимой жаждой знаний в выпученных глазах – «хочу всё знать» и с такой же пустой головой, какая присуща «выпускникам» армии. Расскажу о самой первой встрече с Андреем Тарковским где-то на окраине Москвы в Доме культуры института им. моего земляка – Курчатова.
В общаге у меня был добровольный наставник с рабфака биофака – сосед по комнате. Только он – моряк торгового флота – не удивлялся моей дремучести и даже где-то жалел. А я с неподдельным восхищением смотрел его слайды со всего света и не стеснялся спросить, кто такой Окуджава. Однажды он вручную стянул меня с кровати и дал билет в ДК института Курчатова (у чёрта на куличках) на встречу неизвестного мне режиссёра. Нехотя двинулся с пересадками в неизвестность, доверяя своему другу. Приехал и выяснил, что забыл халявный билет в общаге. Почему-то обрадовался и хотел смыться, как с лекции неизвестного профессора. Но мой куратор и здесь побеспокоился: купил лишний билетик, и мне сразу стало как-то неудобно перед такой настойчивостью. Решил сходить. Даже демонстративно встал первым возле закрытого входа в зрительный зал. А в холле было многолюдно: я заподозрил, что только физики-ядерщики могли пригласить «никому не известного», как мне казалось, Тарковского. В момент открытия дверей все физики и лирики ломанулись в дверь все сразу: толпа бывших интеллигентов вынесла меня и дверь. Я упал на первый ряд и это спасло меня от первого акта советской пьесы – «билеты без мест». И опять пожалел, что судьба вырвала студента из тёплой постели…
Наконец, под рокот аплодисментов на сцене появился «святой» для зала Андрей. Я был сразу же разочарован: даже снизу было видно, что гений – малого роста, обросший, с усами и в джинсах – похожий на перезрелого студента: долго подыскивал нужное слово, отвечал залу вопросом на вопрос: а как вам кажется – о чём «Зеркало»? До меня, кое-как дошло, что это не первая встреча и почти все уже видели фильм. И всех физиков раздражало одно: так о чём он? Андрей, как будь-то, скрывал что-то или сам не знал, о чём снимал. Он, словно, оправдывался: «…я ищу свой киноязык; нет, я не подражаю Ингмару Бергману; да, здесь нет традиционных – завязка-кульминация-развязка». Мне, провинциалу, казалось странным это обсуждение накануне показа, и этот диалог «слепых» с «глухим», и это непонятное напряжение в зале. Но рядом сидела техничка этого дома культуры, и она вдруг встала и, смущаясь, произнесла: это фильм о человеке, который что-то сделал не так и мается. Андрей задумался и произнёс: «Пожалуй, я первый раз услышал свой замысел так внятно озвученный». И добавил: «Ещё Чехов говорил, что русскому интеллигенту свойственно однажды сделать гадость, а потом долго раскаиваться…»
Но меня поразила последняя фраза Андрея перед показом: «Если вы что-то не поймёте в этом фильме, не делайте поспешной вывод, что режиссёр – идиот… А, может…». Меня такая циничная «наглость» покоробила, и я стал пристально всматриваться в «Зеркало», в надежде опровергнуть «самоуверенного» режиссёра. Но я так ничего и не понял…
В общагу возвращался расстроенный, но совершенно отстранённый от мира. Слава Богу, дорога была не ближней: не хотелось никого видеть. Вспомнил рано умершую мать и её навязчивое – до пожертвования – желание «вывести в люди» сыновей – Пашеньку и Сашеньку. И вот я уже учусь в Москве, встречаюсь с непонятными режиссерами и с не менее странными, но интересными преподавателями – Игорем Волгиным, Елизаветой Кучборской и Эдуардом Бабаевым. Они ещё не успели меня перед встречей с Тарковским влюбить в каждого героя Фёдора Достоевского, Льва Толстого, в узоры на щите Ахилла, в слепого певца древней Эллады. Потом, прочитав почти всю мировую литературу (Кучборская не советовала читать древнеримских авторов – «жалкое подражание древнегреческой»), я уже в диалогах Андрея Рублёва с Феофаном Греком ясно слышал спор Достоевского с Толстым, Тарковского с библейскими скрижалями. А в диалогах Писателя с героями «Сталкера» вечный вопрос грека Феофана к русскому иконописцу: скажи, Андрей, народ – тёмен? И Андрей из двадцатого века отвечал: да, но всегда ли ОН в этом виноват?
Потом мы приглашали в общагу МГУ на улице Шверника любимого актёра Тарковского – Анатолия Солоницына. И уже пожизненно смотрели на режиссёра влюблёнными глазами актёра. Он рассказал об Андрее, что он держал всю мировую поэзию в голове и всю классическую музыку – в душе: мог по любому музыкальному фрагменту назвать композитора и полное название произведения…
И понял я почему Тарковский долго подбирал нужные слова в ту первую встречу: Андрей, как и отец, знал цену слову. И, при этом помнил Тютчева: мысль изречённая есть ложь. То есть, даже самое точное слово не в состоянии даже наполовину выразить состояние души художника… Поэтому, наверное, он пошел не по стопам отца-поэта, а – в синтетическое искусство – кино, где звук и слово, изображение и светотень диктовали ему новый язык в разговоре со зрителем.
Я всю жизнь пересматриваю ВСЕ фильмы Тарковского, и всегда, в силу накопленного жизненного опыта, делаю открытия. Он заставил меня решать все неразрешимые для мозга и души задачки. Когда в конце «Андрея Рублёва» показали икону «Троица» в цвете, я пошёл посмотреть её в оригинале. Долго смотрел и… не увидел ничего гениального. Перешёл на другую улицу в библиотеку Суриковского училища живописцев: признался библиотекарю, что не могу увидеть Рублёва в знаменитой иконе. Она молча подала старый альбом с иконами всех времён под названием «Троица» и чудо свершилось: истину можно высечь только в сравнении – два Андрея призывали нас к духовному единению…
В знак благодарности за обречённость на вечное самокопание, хожу на могилу его отца в Переделкино, чтобы вспомнить хорошим словом сына. Мне теперь кажется, что Андрей почти всю жизнь доказывал своему отцу, чей поэтический гений рано заметили Ахматова и Мандельштам, что он зря ушёл из семьи, и что сын – достоин отца. Когда Андрей показал «Зеркало» Тарковскому-поэту, тот ответил: «Не думал, что ты уже тогда был таким «взрослым». И, наверное, Тарковский старший должен был добавить: «И с такой болью всё воспринял…». Но даже после недосказанного, они уже помирились…
А эти потоки дождя и воды в фильмах Тарковского раздражали меня своей навязчивостью. Режиссёру, словно каждый день, хотелось отмыться от грязи зависти, как изнасилованной девушке не хочется выходить из душа. Гения в России всегда насиловала Её величество Зависть – наше национальное родимое пятно. Его фильм «Андрей Рублёв» – о той самой национальной болезни – зависти, которая не прививается только к самым талантливым, – прямо в аэропорту подменили на другой. И «страсти по святому Андрею» не получили своего «Оскара».
А так ли уж это являлось мерилом гениальности Тарковского младшего? Эти страсти по Андрею-кинорежиссёру кипят внутри русского зрителя уже и в новом – XXI веке…
На многочисленных встречах с Тарковским я заметил ещё одну странную особенность: когда он говорил о планах, сразу же открещивался от своих предыдущих работ, как от неудачных. В «Солярисе» ему мешал «фантастический фон», а вот в «Сталкере» «ничего фантастического не будет, кроме идеи, заложенной авторами». Сейчас я могу себе представить, почему его фильмы, чаще всего, лежали на полке: он не шёл на компромиссы и ничего не позволял вырезать из фильмов. Чиновники от кино не пускали его в прокат, но разрешали ограниченный показ одной копии. На что Андрей в ту памятную первую встречу сказал: «Дайте мне два таких кинотеатра, как «Россия» в Москве и в Ленинграде, и я вам гарантирую полные залы, но с моими комментариями».
Он создавал свой киноязык и воспитывал своего зрителя. Моё поколение, пожалуй, последнее из его преданных зрителей. Мы и сейчас заполним любой кинозал. Но нам хватает поздних показов на канале «Культура»: в прошлом году целую неделю вставал в 4 утра (всю жизнь Тарковский вытаскивает меня из теплой кровати) и… наслаждался с чашечкой кофе в полном одиночестве. Это каким надо было быть гением, чтобы 35 лет назад показать шприцы в воде заросшего ручья, от которых погибла цивилизация в «Сталкере» (что мы могли знать о наркотиках в СССР!?). А сейчас…
Каждое утро выхожу из своей «крепости» на крыльцо пятиэтажки и вижу кучу использованных шприцов.
Сегодня мы все сталкеры в той зоне, которая называется СЕМЬЯ. Но теперь шприцы обложили всю Россию…
Провинциал Павел БОЛЬШАКОВ, провинциал из Челябинска
P.S. Эти размышления я написал 12 апреля 2012 года к 80-летию любимого режиссёра. Но бывает же так: в интернет-пространстве 10 лет «висит» моя статья на сайте одной незнакомой библиотеки - МБУК БГО "Белоярская центральная районная библиотека". Спасибо большое…
