Часть третья
Галька прослонялась по улицам до темна. Тянуло закрыть глаза и забыться коротким тревожным сном. Последнее время ее мучила бессонница. Валька авторитетно заявляла, дыша ей в лицо перегаром: - Ты слышь, Галька, это возраст! Стареешь, мать! – и пьяно икала. – Тебе, это, ик, надо к терапевтше нашей сходить, прокапаться. Я сама всю жизнь в медицине. - Валька водила перед Галькиным носом пальцем и добавляла: - Всякого навидалась!
«В медицине» Валька работала до пенсии санитаркой приёмного отделения. Но считала себя непревзойденным специалистом широкого профиля. Усомнившихся Валька «отлучала от двора», как смеялся старый дед Степан, сосед Вальки по площадке. Валька была богатой по меркам местных алкашей – она гнала самогонку и продавала ее. У нее всегда можно было взять в долг, отдавая вещами и продуктами. Валька не гнушалась принимать ворованное – правда, с оглядкой. Брала в основном, по мелочам. Галька, в который раз проходя мимо своего дома, поглядев на Валькины окна, подумала – напроситься в гости к ней, что ли. «А и пойду!» - решилась Галька и сделала шаг к дому.
В квартире у Вальки было весело – собралась старая компания: Васька Рыжий, прозванный так за невероятный цвет волос, спившийся интеллигент Степаныч, бывший преподаватель музыки, Алевтина – Валькина подружка из «корабля», местного общежития на краю села, куда власти выселяли освободившихся зэков, алкашей, пропивших жилье, и прочий «деструктивный элемент». За Алевтиной было уже две ходки, последняя – за убийство из ревности. Освободившая Алевтина в свои шестьдесят пять красотой не блистала. Но за проведенные в колонии десять лет успела приобрести здоровый цвет лица, за что и была популярна у местных кавалеров.
Гальку встретили радушно, усадили рядом со Степанычем и налили только что выгнанной самогонки. Галька хотела было отказаться, но тут Степаныч поднял руку с грязноватым стаканом и пафосно произнёс: - За наших прекраснейших дам! – и с бульканьем тут же опрокинул ее в рот. Рука Гальки сама потянулась к рюмке. А вокруг все уже загомонили, Алевтина повела плечиком, привлекая внимание Степаныча, Васька масляными глазами смотрел на Гальку, которая нравилась ему еще в той, трезвой жизни. И тут дверь распахнулась, и в квартиру влетел злой и трезвый Иван.
- А-а-а, - увидев жену, зарычал он, - я, значит, сижу, жду ее, а она тут заливает! Ах ты, с.у.ч.к.а! – Он подскочил к Гальке, размахнулся и наотмашь ударил ее по лицу. Рюмка дрогнула у нее в руке и пролилась на штаны Степаныча. Тот поднялся: - Ну, ты это, Иван, не шуми, тут ведь культурное общество, сидим, никого не трогаем.
Иван рванулся к Степанычу и с размаху влепил тому оплеуху: - А тебя, вша интеллигентская, никто не спрашивает.
Алевтина схватила со стола нож и угрожающе рявкнула на Ивана: - Ты кого вшой назвал, ч.м.о убогое?
Валька выскочила из-за стола и кинулась на кухню, где гналась самогонка. Вернулась она с запотевшим четком. – Ну ты, Иван, не шуми, а то менты приедут, опять штраф выпишут. Идите вон, с Галькой, домой, да поворкуйте вдвоем. – Она подмигнула Ивану.
Иван, ощерясь, посмотрел единственным глазом на компанию. Схватив из рук Вальки бутылку, бросил жене: - Иди домой, там поговорим. Галька встала. Идти не хотелось. Вновь в голове возникла равнодушная мысль: «Ведь убьет же. И никто не заступится». Она покачнулась в сторону Васьки. И тот подставил руки, мягко пройдясь по бедрам.
Иван взревел. – Ах ты паскуда, куда руку к чужой жене тянешь! – и двинулся на Ваську.
Валька нахмурилась – только проблем с полицией ей сейчас не хватало! Надо было выпроводить этого бешеного одноглазого кузнечика вместе с его унылой грымзой как можно скорее. Валька натянула на лицо улыбочку, решая во сколько четков встанет ей выпроваживание Ивана. Но тут вмешалась Алевтина. Встав из-за стола, она подскочила к Ивану и, махая ножом, проорала: - Ах ты, чучело одноглазое, ты чё, давно в больничке не лечился, ты на кого рот раззявил?
Иван дернулся, отстраняясь от обозленной женщины, а та продолжала наступать на него. Валька, видя, что ситуация развернулась и от Ивана можно избавиться без потери живительной жидкости, так же натужно улыбаясь, подскочила к Алевтине, и, ухватив ее за руку, пропела: – Ой, Алечка, не шуми, дорогая, Иван уже и уходит. Сам. Вместе с Галькой. Да, Иван? – повернула она к нему лицо, подмигивая.
Струсивший Иван, решив, что можно удовлетвориться и четком, тем более – дармовым, хмуро кивнул.
– Да ухожу я, ухожу, вот бешеная баба! - Он обернулся к жене и рявкнул:
– А ты чего ждешь? – И, цепко и больно схватив Гальку за плечо, потащил за собой, не оглядываясь, как куль с мукой.
Галька торопливо переступала ногами, чтоб не упасть на ступеньках и не разозлить мужа еще больше. Семенила, одним плечом вперед, и думала. Впервые думала не о водке, завораживающе льющейся в отбитую с краю рюмку, не о горьких пьяных своих слезах, когда, избитая, вымаливала прощения за несуществующие грехи и ползала в ногах у Ивана. Галька впервые думала о своей жизни, так бездарно пропитой и прогулянной. О том мальчишке, который назвался ее сыном – красивом, высоком – в отца, с серыми как у нее глазами, обрамленными пушистыми ресницами. Вспомнились и двойняшки – смешные, тоже сероглазые, с темными кудрявыми волосами. Соседи улыбались, глядя на двух одинаковых карапузов – хорошенькие, как ангелочки. «Счастливыми...» - эхом отдалось в сердце у Гальки, когда Иван затащил ее в подъезд. Иван подтолкнул жену вперед: - Иди, п.о.т.а.с.к.у.х.а, чтоб я видел тебя. При родном муже с другим мужиком шашни крутит, п.р.о.с.т.и.т.у.т.к.а!
Галька дернулась было обратно, но Иван неожиданно сильно пнул ее ногой пониже спины: - Ку-у-у-да, ш.а.л.а.в.а, собралась! А ну, пшла!
И Галька покорно пошла вперед, в квартиру, зная, что за дверью Иван, напившись до потери человеческого облика, начнет ее бить. За Ваську, за свою несытую убогую жизнь, за пропитую квартиру – за все, что не имело к ней отношения. Но Галька была единственным человеком, на котором он мог безнаказанно вымещать свою злость и обиды. В квартиру она влетела под пинком мужа. С размаху захлопнув хлипенькую входную дверь, Иван, не обращая внимания на улетевшую от его пинка в соседнюю комнату Гальку, протопал на кухоньку, отвернул крышку на пластиковой бутылочке, и с размаху вылил полбутылки в рот. Закусив хлебом, засыхавшим на столе, присел, подвинул к себе остывшее варево и принялся хлебать ложкой прямо из кастрюльки – шумно и громко, чавкая и давясь кусками крупно нарезанной картошки. Наевшись, отвалился от стола и задумался. В голове мелькали картинки прислонившейся к Васьки жене, его рук, прошедшихся по ее бедрам, масляных горевших неприкрытым желанием голубых поросячьих глазок собутыльника. У Ивана под кожей заходили желваки. Накручивая себя, он выпил оставшуюся самогонку, и, тяжело поднявшись, направился в большую комнату, служившую им двоим и спальней, и гостиной. Галька спала на старом продавленном диване, свернувшись клубочком и приткнувшись к самой стенке. Иван, разозлившись отчего-то еще сильнее, неожиданно подскочил к дивану, стащил сонную женщину на пол и принялся молча и бессмысленно избивать ногами. Галька вздрагивала от ударов, не пытаясь уклониться, только сильнее съеживалась, стараясь закрыть голову руками. Иван, выдохшись, присел на диван. Женщина лежала, не пытаясь сдвинуться.
– Эй ты, ш.а.л.а.в.а, понимаешь теперь, как ты меня унизила, д.р.я.н.ь! – он толкнул жену ногой, она шевельнулась. – Ползи, м.р.а.з.ь, руку мне целуй, что взял тебя и кормлю, тварь. А ты по мужикам чужим бегаешь, - он тяжело задышал, снова себя накручивая. «Убьет, - обреченно подумала Галька, - ведь убьет. И детей не повидаю в последний раз. И квартира моя ему отойдет… А, может, и бьет для того?» – вдруг подумала она и даже приподняла голову.
Ивану ее движение показалось дерзким. – Ах ты, д.р.я.н.ь, не поняла мужниной науки, - взревел он, соскочил с дивана и понесся в ванную.
Там у него на гвоздике висел большой солдатский ремень, которым он периодически «учил» Гальку. Откуда только у женщины взялись силы – она подскочила и рванулась к двери. Замешкавшись на мгновение, она успела выскочить босиком на площадку. Увидев распахнутую входную дверь, мужчина завыл в бешенстве и заорал на весь подъезд: – Вернись, шалава, а то убью!
Но Галька, притаившись за углом дверного проема соседней квартиры, молчала, стараясь унять слезы. Не пьяные легкие слезы. А горькие соленые слезы осознавшей всю пропасть своего падения женщины …Иван выскочил из квартиры,но не с ремнем, а с шашкой, и понесся вниз. Бахнула входная дверь. Галька осторожно выглянула из-за косяка – пока Ивана нет, нужно взять куртку да тапочки, переночевать можно и на улице, в домике на детской площадке. Женщина метнулась в квартиру, схватила с гвоздя старую болоньевую куртку, сунула ноги в тапочки и шмыгнула обратно на площадку.
Она стала спускаться вниз, но тут дверь снова бахнула, и по тяжелым шагам Галька поняла, что это вернулся муж. Она попыталась бесшумно подняться вверх, чтоб переждать на верхнем этаже, но Иван уловил своим одним глазом движение на лестнице и моментально понял, что это жена. Он ее искал на улице, а она, оказывается, надурила его, спрятавшись где-то наверху. Он рванулся за женой, перепрыгивая через ступеньки, Галька побежала наверх, впервые закричав, что есть сил: - Спасите, убивают!
Но люди, привыкшие к их пьяным разборкам и крикам, не отреагировали на крик. Двери квартир не захлопали, никто встревоженно не выглянул в подъезд.
И Галька, добежав до площадки четвертого этажа, выдохшись, повернулась к Ивану. В его руке мелькнула снятая со стены шашка. Женщина не успела отклониться и шашка, пропев древнюю песню о крови и войне, шаркнула не наточенным лезвием по нежной человеческой коже. Женская голова покатилась, бухая, по кафельной плитке…
Иван бессмысленными глазами посмотрел на тело жены, на лежавшую сбоку голову той, которую считал виноватой во всех своих бедах и мстительно подумал: «Так тебе и надо». Вытер испачкавшуюся кровью шашку о край Галькиной футболки, переступил через лужу теплой крови, моментально залившей все пространство площадки, и, развернувшись, пошел в квартиру.
Эпилог
Когда полицейские вошли в квартиру, толкнув незапертую дверь, Иван спал, раскинув ноги. И искренне не мог понять – в чем его обвиняют. Он не мог убить свою Гальку. На допросе, обливаясь слезами, он твердил: «Я ее любил. Как умел, так и любил».
… Баба Нюра позвонила старшему сыну Гальки – парень оставил ей свой телефон. Дети вместе с отцом – вторым мужем Гальки, приехали через двое суток, организовали скромные похороны.
Похоронили Гальку под старой березой, рядом с матерью. С памятника смотрела на них счастливая улыбающаяся Галька с красивой модной прической – такая, какой она была в свои тридцать, когда родились двойняшки…Такой, какой ее помнил старший сын.
От автора. История не вымышленная. Самая настоящая. И оттого- страшная. Конечно, добавлены диалоги, мысли героев. Но факт был - муж зарубил жену...