Я с огромным уважением отношусь к советской переводческой традиции. Именно тогда мы создали свою теорию перевода, как таковую. Прежде, особенно если говорить о поэзии, работы были слишком вольными, часто упускающими контекст и культурные отсылки. Расхожая фраза "Переводчик в прозе - раб, а в стихах - соперник". Авторы Серебряного века оказались слишком уж ярыми соперниками, которые нередко пересочиняли нужным размером стих на заданную тему.
К примеру, имеется у нас Альфред Теннисон. Приятный викторианский поэт, сентименталист, подражатель античности, изучал потенциал чистой эстетики, искусства для искусства. Среди прочего написал поэму The Lotos-Eaters, "Вкушающие лотос". Ее перевел Константин Бальмонт. Вот тут можно целиком ознакомиться и с оригиналом, и с переводом. Я честно искала, но иных переводов не нашла. Подвернулся один любительский на Стихире, но это, блллллять, нам не подходит.
Большая поэма про возвращение Одиссея домой после Троянской войны. Первая часть фабульная, рассказывающая, как их корабль доплыл до острова поедателей лотоса. Эдакий томный наркоманский опиумный притон, который не хочется покидать. А вторая - песни команды, объясняющие почему их все задолбало, и как они хотят остаться на острове и никуда не плыть.
Они хотят существовать, словно растения, будто листва на ветру, легонько отмирая, когда придет время. Вместо этого Одиссей тащит их навстречу тяжелым испытаниям, суровой реальности, вечным скитаниям, которые завершатся все той же смертью, только перед этим им придется с лихвой хлебнуть горя и отчаяния. Они бы предпочли умереть сейчас, в Элизиуме, в райском месте, чем снова страдать и бороздить бесплодные моря.
Моряки упоминают своих жен, оставленные дома. Но считают, что уже не нужны на родине, что без них живется лучше. Их возвращение вызовет только массу неловких ситуаций: слишком много времени прошло, они стали чужими друг другу. А здесь они бы жили, словно боги-олимпийцы, упиваясь нектаром, не заботясь о тревогах смертных. Им меньше всего надо, чтобы неуемный Одиссей их спасал.
Обратимся, пожалуй, к четвертой части песни моряков, самой удачной.
"Враждебен небосвод, холодный, темно-синий,
Над темно-синею волной,
И смерть - предел всего, и мы идем пустыней,
Живя тревогою земной.
Что может длиться здесь? Едва пройдет мгновенье -
Умолкнут бледные уста.
Оставьте нас одних в тиши отдохновенья,
Земля для нас навек пуста.
Мы лишены всего. Нам ничего не надо.
Все тонет в сумрачном Былом.
Оставьте нас одних. Какая нам отрада -
Вести борьбу с упорным злом?
Что нужды восходить в стремленьи бесконечном
По восходящей ввысь волне?
Все падает, мелькнув, как тень мечты бессильной,
Как чуть плеснувшая волна.
О, дайте нам покой, хоть черный, хоть могильный,
О, дайте смерти или сна".
В чем недостаток перевода Бальмонта? Он упустил морской нарратив поэмы. В оригинале конфликт метафорически раскрывается через образы беспокойного, мятущегося моря, символизирующему реальность, и ручьев, источников на острове, тихих и уютных. Утрачен страх перед морем, почти фобический ужас. Я степная жительница, и мне тяжело понять этот мотив. Англичане, морской народ (как, кстати, и греки, это их сближает), видят водные пространства иначе на базовом уровне. Спроси меня, я б сказала, что море - та же могила. И в чем, собственно, конфликт? У меня в череду ассоциаций отдых - сон - смерть логично вписывается и море.
У Бальмонта слишком сильный, декадентский упор на смерть. Команда Одиссея хочет не умереть, а забыться, нырнуть в эскапизм. Покой, сон, тихая смерть - три равновесные альтернативы. Не важно как, главное уйти от мира. Если не превращать моряков в невротичных некрофилов, то мы сможем разглядеть в поэме Теннисона еще один подтекст.
Речь об искусстве. Поедание лотоса - это поэзия. Творчество как дурман и защита от реальности. Как же вольготно жили сентименталисты и до-модерновые поэты. Бодлера на них нет.
Ведь сегодня мы знаем, что поэзия - это не опиум, а кислота, запитая горькой водкой. Она не уберегает от реальности, а разрушает ее.