Только туповатым гражданам, доверчивым старичкам, наивным глупышкам и сердобольным бабулькам кажется, что бомжи, - это блаженные, святые бродяги, праздношатающиеся, беззаботные люди. Однако, забот у них выше крыши. На самом деле, мест, где можно разжиться деньжатами, получить какую - нибудь еду, или одежду в современном городе, - огромное количество. Поэтому, чтобы везде успеть и не упустить ничего Завлаб составлял разнарядку на каждый день.
В сферу влияния входили сердобольные церкви, городские базары, пункты раздачи горячей пищи, хлебные мусорные контейнеры, находящиеся рядом с ресторанами, супермаркетами, престижными домами, загородные свалки и мичуринские участки.
Около церкви на паперти можно за день выклянчить несколько тысяч рублей, половину из которых приходилось отдавать бандитской крыше; за это братва самоотверженно защищала своих попрошаек, не допуская посторонних.
Особенно удачными считались праздничные дни, когда народ, как под гипнозом валил в церковь. Русские люди, в массе своей, любили нищих, щедро подавали им, полагая, что, таким образом, участвуют в святом деле распределения богатств, отмывают грехи и получая, при этом негласную индульгенцию на новые.
Чтобы оказаться в числе счастливчиков, промышляющих возле церквей, необходимо бандитам отстёгивать членский взнос, плюс к этому, - договариваться с другими группировками бродяг. Конкуренция здесь жесточайшая; тот, кто нарушал незыблемые правила игры, мог запросто исчезнуть бесследно.
Завлаб откупил право на места около трёх томских церквей, но и этого вполне хватало для ежедневного пополнения бомжовского общака.
На эти злачные места направлялись самые изворотливые, изобретательные, хитрые, подготовленные бродяги, умеющие вышибить слезу и жалость из кого угодно; предпочтение отдавалось несчастным калекам и бывшим воинам интернационалистам.
Командировка на базар считалась редкой удачей, вроде поощрения, поскольку можно не только самому натырить продуктов и нажраться от пуза, но и притащить своим несколько килограммов всякой еды. На продуктовых рынках тоже приходилось отстёгивать бандитам за право воровать безнаказанно; разборки с коррумпированными ментами и продавцами братва брала на себя.
На пунктах раздачи горячей пищи от Завлаба всегда дежурили люди и выкупали за деньги у волонтёров львиную долю похлёбки и чёрствого хлеба, для своих. Оставшимся без еды предлагалось вступать в ассоциацию Свободных бродяг, а проще говоря, в банду Завлаба.
Непримиримая, кровопролитная борьба за мусорные контейнеры велась постоянно, особенно за те, которые располагались в престижных, богатых кварталах города. Эти хлебные места являлись настоящим Клондайком, как - никак, там можно было найти не только приличную, немного просроченную еду, но и практически новую одёжку, причём, на все сезоны.
Бандиты ещё не опустились до крышевания мусорных баков, поэтому, бомжи сами бились в кровь за каждый контейнер. И тут побеждали те, кто имел оружие, как банда Завлаба. Постепенно в его логове образовался целый склад барахла, не хуже любого Секондхенда, которое продавалось другим бомжам, не охваченным ассоциацией.
Конечно, бездомные могли прилично одеваться, но предпочитали вонючие лохмотья и старую, заношенную обувь; людей в таком убогом прикиде всегда бесконечно жалко и хочется им хоть что - то дать, на это и делался расчёт.
Жизнь на улице, каждодневная борьба за существование и кусок хлеба, сформировала из бомжей отличных психологов, профессиональных попрошаек, истинных актёров.
Одним словом, быть обездоленным, несчастным, убогим становилось выгодно, если, конечно, правильно подойти к этому вопросу.
Костян, активный член группировки Завлаба подгрёб к заветному контейнеру и с изумлением обнаружил двух копошащих конкурентов.
- Эй, козлота, вы конвенцию нарушаете, а ну свалили отсюда!
- Какую, блин, ещё конвенцию? Город, блин, общий и бачки общие, сдрисни по - добру, по - здорову, говножуй вонючий, шваль драная, чипушила конченный.
Костя мог стерпеть любое оскорбление, но когда его называли бомжом, а тем более, - чипушилой, приходил в бешеную ярость и свирепел, как зверь.
- Это я чмошник?! Ну вы, гады козлинные, нарвались!
- Да пошёл ты, сто раз, тыщу раз, чмошник.
Костя достал вороненый ПМ и передёрнул затвор.
- Шаг влево, шаг вправо, - шмаляю без предупреждения; да, забыл, - прыжок на месте, - провокация, тоже валю, как баранов. Всё что нагребли из нашего бачка бросайте на землю, падлы, и делайте ноги, пока я добрый.
- Спокойно, паря, мы же не знали, что это ваша территория. Не убивай, земеля.
- Повторяю, последний раз.
- Да, врубились мы! Всё! Испаряемся! Кстати, ты чей будешь, псих ненормальный, кто тебя в бой ведёт?
- Про Завлаба слыхали, скунсы?
- Это тот, который в Заистоке рулит?
- Он самый. А, чо хотели?
- Желаем в его армию вступить, надоело на Поца шестерить. Ой, блин, я аж стихами запел.
- Ладно, поспрашаю, что к чему. Завтра сюда подгребайте, перетрём тему, только без фокусов.
- Замётано. Может, мировую прилепим, у нас два фуфырика Боярышника в заначке?
- Я на работе не употребляю и вам не советую.
Конкуренты растворились в утреннем тумане, а Костя принялся собирать в тележку трофейный улов: поношенную кожаную куртку, ещё не рваные женские сапоги, куклу Барби, почему - то, темнокожую, кочан подгнившей капусты, несколько морковок, большую луковицу и раздолбанный Ноутбук.
В этот момент к контейнеру приблизился ещё один флибустьер томских помоек, судя по всему, - одинокий волчара.
- Эй, братан, имей совесть, поделись.
- Ещё один козёл! Как вы меня сегодня достали?! Тут, чо, мёдом намазано?
- Мёдом, не мёдом, а луковицу срочно отдай, чмошник недоделанный, а то.
- Да, что же это такое, одни хамы кругом. Где тебя воспитывали, пим дырявый?
Не успел Костян вытянуть заветный ПМ, как с удивлением обнаружил у себя под носом Татошу (пистолет ТТ). Несколько минут они торчали друг против друга, держа оружие на уровне носа. Глаза Костяна налились бычьей яростью, рука тряслась, а на лбу выступил липкий вонючий пот. Конкурент же покраснел, как созревший помидор и первым нарушил тягостное молчание.
- Ты, кто?
- Я, конь в пальто, а ты, кто?
- А, я Жан Поль Безпальто. Давай, без нервов, побазарим. Скинхеды только того и ждут, чтобы мы друг другу глотки перегрызли.
- Согласен, скины те ещё суки.
- И я, того же мнения.
Они одновременно опустили пушки, вместе выдохнули и разом успокоились. Нервы у Костяна оказались крепче; когда он опустил глаза, то заметил свежее пятно мочи на штанах своего визави.
- Чо, паря, страшно? Ты, наверняка, никогда никого не убивал?
- Не приходилось, как - то.
- Тогда внимательно слушай, вояка: если выдернул ствол, будь готов нажать на курок. Тут, или ты меня, или я тебя. Понял, ссыкун?
- Ладно, давай знакомиться. Ты кто?
- Я, Костян, с погонялом Душман, правая рука самого Завлаба, а ты кто?
- Я, Жора, Жилмассивский. Я, сам по - себе. Типа волк одиночка.
- А чо ты, Жорик, на чужую землю залез, да ещё нахально стволом тычешь?
- Не знал, что это ваша вотчина. А про Завлаба я слыхал, говорят, лютый зверюга. Ещё поговаривают, что он весь город под себя поджимает, армию собирает.
- Правильно, базаришь. Давай к нам, в одиночку долго не протянешь, сожрут тебя вместе с мухобойкой. Тут кругом чёрные хирурги за нами охотятся, на органы нас хотят разобрать.
- Да, ну?! Кому, на хрен, наши пропитые потроха нужны?
- Я слышал, что за бугор органы гонят, а там пока разберутся, - поезд ушёл.
- Тут один рассказывал, а я не поверил; значит тебя, Костя, сам Бог послал. Сведи меня срочно со своими.
- Ну айда, коль не шутишь.
- Не, я не шучу, я пожить ещё хочу, причём, с почками и селезёнкой, с печенью и желудком, с яйцами и членом.
Ещё несколько минут назад эти придурки готовы были убить друг друга за луковицу, а теперь, ковыляли рядышком и болтали, как старые, закадычные друзья. Страх перед смертью, жажда жизни сплачивает лучше любой клятвы, желание быть в стае сковывает крепче любых оков, а общая беда побеждает любого врага.
- Костя, поведай, как ты до такой житухи докатился: ни дома, ни семьи, ни работы.
- А мне, Жора, по душе такая житуха; я всегда считался бродягой по жизни, даже тогда, когда в семье кантовался. Помню, в тринадцать лет первый раз из дома удрал, путешествовать хотел, свободу всегда любил. Через пять дней поймали, в Коканде с поезда сняли, волки позорные. Отец тогда избил меня до полусмерти, мать в тёмный чулан заперла.
- Значит, говоря словами психологов, ты, Костя, - социопат, раз такая жизнь тебе по - душе.
- Как это? Никакой я не психопат, я нормальный, только ограничения не люблю, рамки ненавижу, законы презираю.
- Ну и что? Больше не убегал из дому?
- Ещё пару раз пытался, потом, в армию загремел. Как раз Афган начался, повезло мне! Вот там я покуражился в волю, на сверхсрочную остался. Семь лет воевал, духов положил, - немерено. Меня до сих пор в Кандагаре боятся. Моджахеды за мою башку награду давали, аж сто тысяч баксов; один раз, правда, контузия случилась, а так.
- Ну ты, герой!
- Штаны с дырой! Кому мои хреновы подвиги нужны? Дембельнулся, а тут, - другая страна: ворюги кругом, бандосы рулят, менты, как проститутки, братва ссучилась. Полный беспредел!
- И чо ты, Костян, обратно подался?
- Да. В Приднестровье круто отметился, в Нагорном Карабахе чурок давил. Для таких гусей, как я всегда где - то стреляют. Я солдат, понимаешь? Я ничего больше не умею.
- А в Чеченской компании поучаствовал?
- А как же! Классное время было, и противник достойный. Я там Героя получил, посмертно.
- Не догоняю, я. Как это посмертно?
- А так! Нет меня, схоронили героя России заживо. Наша рота в подлую засаду попала, все погибли, а меня, раненого, землёй присыпало, поэтому, не нашли, ни наши, ни ихние. Почти двое суток пролежал, пока меня пастушья собака не учуяла. Пастух, старик лет девяноста, в дом на себе притащил и выходил.
- А чо, чеченам не сдал?
- О, это конкретно, странная история! Когда немного очухался, он спрашивает: "Как деда твоего зовут?" Я отвечаю, дед давно помер, а звали его Иван Тимофеевич, ну, в общем, я на деда здорово похож. Оказалось, что этот горец вместе с ним воевал. Под Варшавой мой дед его с поля боя раненого вытащил, жизнь спас. Поэтому, когда боевики к пастуху нагрянули, он грудью за меня встал; сказал, что сначала меня убейте, а потом русского. Горец этот оказался каким - то влиятельным аксакалом в совете старейшин. Короче, чечены злобно зубами поскрипели, вежливо извинились и отвалили не солоно хлебавши. Через год я окончательно на ноги встал. Аксакал мне паспорт новый купил и в Россию отправил, на вольные хлеба, с чувством вернувшего долг фронтовому товарищу.
- Да, занимательная история. Побила тебя, однако, жизнь. А дальше, как сложилось?
- Приезжаю в Томск. Родители давно умерли, пока я воевал, в квартире нашей совершенно посторонние люди живут, друзей нет, одноклассники по миру разъехались. Я в полной жопе. Подгрёб в офис к воинам интернационалистам, к афганцам, надеялся помогут имя восстановить, награды, пенсию, в конце концов.
- И что?
- А там, - такая же братва, с такими же бандитскими понятиями, только, падлы, бывшими заслугами прикрываются, бодяжной водкой без налогов торгуют, сигареты вагонами толкают, жиреют, богатеют, в общем, одно на уме. Понял я что, не по пути мне с ними.
Дальше, по всяким подвалам ночевал, в коллекторах вонючих грелся, нагло попрошайничал, дерзко воровал. Через какое - то время, меня бритоголовые спящего подпалили, ну, скинхеды. Если бы люди Завлаба не подоспели, наверное, сгорел бы заживо.
- Значит, ты у Завлаба в коллективе, теперь?
- Да, уже без малого четыре года. Учу ихнюю братию с оружием обращаться, рукопашные приёмы показываю, рассказываю о тактике партизанской войны и всё такое. Меня уважают, ценят.
- Получается, ты, Костян, при деле?
- Да, я как - будто никуда со спецопераций и не уходил. Тут по круче Чечни закрутилось.
- Полностью, согласен! На улицах, - настоящий беспредел!
P. S. Любое совпадение имён и фактов считать вымыслом автора.