Яков Рубанчик — в проекте «Гражданин Таганрога».
автор Татьяна Гузаева/ заглавное фото Михаила Трахмана: заградительные аэростаты у Исаакиевского собора, spbarchives.ru
В сентябре 2023 года Таганрогу исполнится 325 лет. Совместно с банком «Центр-инвест» мы придумали подарок имениннику. Мы расскажем истории 25 его уроженцев и жителей, которые прославили Таганрог. Сегодня наш герой — таганрожец Яков Рубанчик, посвятивший свою жизнь другому творению Петра I — городу на Неве, спасавший его в самые тяжелые, блокадные, времена.
«Как ненавижу я луну…» — подписал архитектор Рубанчик один из своих рисунков: ленинградское небо в просвете двора-колодца, пронзенное лучами зениток. В лунные ночи гитлеровцы бомбили и обстреливали город особенно яростно. Сам архитектор, его сестра Женя и маленькая племянница Леночка во время воздушных тревог уже не спускались в убежище: от недоедания не хватало сил. Просто сидели, обнявшись, на кровати. «Умирать — так вместе», — говорила Леночка совсем не детские слова.
Но смерть не посмела их тронуть. Роль ангела-хранителя для Якова была уготована его сестре. А племянница Леночка, став взрослой — Еленой Михайловной, бережно сохранила и передала нам, потомкам, блокадные рисунки своего замечательного дяди.
Фамильное дело
Профессия Рубанчика была предопределена, можно сказать, с колыбели. Архитектором был родной дядя по маме Адольф Минкус. Одно из ярчайших его творений — монументальный Дом Политехнического общества, построенный в Москве в 1905 году.
Сын Адольфа, Михаил, автор множества шедевров, например, проекта высотки МИД на Смоленской площади в Москве (за который был удостоен Сталинской премии первой степени).
Муж маминой сестры Федор Троупянский — известный архитектор, профессор, его сын Борис выбрал эту же профессию.
Дяди-архитекторы часто бывали в доме Рубанчиков. И, конечно, общение с ними не могло не сказаться на мировосприятии тонко чувствующего и впечатлительного юноши (а Яков, по воспоминаниям, был именно таким).
Впрочем, с тем же успехом он мог пойти по стопам отца и заняться фотографией. В этом деле Яшина родня тоже немало преуспела. Его дед и тезка, ростовский купец 2-й гильдии Яков Исаевич Рубанчик, еще в 1871 году открыл одно из первых фотоателье в Екатеринославской губернии (ныне Днепропетровская область). Большое семейство Рубанчиков: Яков Исаевич с супругой и семеро детей — проживало в городе Бахмут (Артемовск). Позже студию отца получила в качестве приданого одна из старших дочерей, Розалия, и заведение стало называться «Фотоателье Розалии Мерейнес» — по фамилии ее мужа. Сыновья же Якова Исаевича разъехались по России, продолжив фамильное дело в других городах.
Иосиф Рубанчик, отец нашего героя, перебрался в Таганрог. В 1896 году молодая семья снимала комнаты в доме купца Гладкова на центральной Петровской улице. Здесь же размещалась и студия, в которой 33-летний фотограф делал портреты таганрожцев. На каждой фотокарточке стояло изображение (в виде небольшой печати) серебряного знака Одесского отделения Императорского Русского технического общества. Этот знак подтверждал высокое мастерство фотографа.
В январе 1899 года, когда их дочери Рае было полтора года, произошла страшная трагедия. Иосиф и Надежда ушли по делам, оставив малышку с 15-летней няней Натальей Абраменковой. Вернувшись, застали жуткую картину: в доме полыхал пожар. Няня умерла у них на глазах от страшных ожогов. Перепуганную Раю, живую и невредимую, нашли в углу столовой. Выяснилось, что нянька уронила настольную лампу. Горящий керосин попал на платье, девушка не смогла его потушить и сгорела заживо.
Надежда Борисовна в то время уже носила под сердцем сына Якова. Оставаться в несчастливом доме было решительно невозможно — Рубанчики переехали в здание в Депальдовском (теперь Тургеневском) переулке. Поселились на втором этаже, а на первом Иосиф оборудовал фотомастерскую.
На покупку и обустройство дома ушли сумасшедшие деньги — 20 000 рублей. Это был весь семейный капитал. «Йосенька, как же мы будем жить?!» — спрашивала сквозь слезы жена. «Не волнуйся, Наденька, сейчас придут клиенты, и у нас будут деньги», — утешал ее заботливый Йосенька.
И действительно, новая студия Иосифа Рубанчика быстро завоевала большую популярность. Таганрожцы ценили его мастерство и заботу о клиенте. Он хранил все негативы, поэтому случайно испорченный портрет можно было отпечатать заново. Кроме того, Иосиф был настоящим фотохудожником: он превращал каждый снимок в произведение искусства — подчеркивая лучшие стороны оригинала и ретушируя несовершенства.
Безусловно, для такой работы требовался талант живописца. Недаром ведь ретушером в другом таганрогском фотосалоне в молодости работал сам Архип Куинджи.
Так что любовь к искусству Яков Рубанчик унаследовал и по отцовской линии, и по материнской.
Выпускник ВХУТЕИНа в городе ампира
Но вернемся в 1899 год. В семье Рубанчиков пополнение: на свет появился долгожданный сын Яша. Через несколько лет родилась Женя — пожалуй, самый важный человек в его жизни.
Яков поступил в легендарную Таганрогскую мужскую классическую гимназию (ныне имени Чехова), которую окончил в 1918 году. Это был последний гимназический выпуск, после чего старейшее учебное заведение Юга России надолго сменило профиль (здесь размещались и кавалерийская школа Первой Конной Армии, и фабрично-заводская девятилетка).
Яков уже точно знал, что его призвание — архитектура. Еще до поступления в институт он разработал проект реконструкции Приморского бульвара в Одессе.
За академическими знаниями юноша отправился в северную столицу. Там успешно поступил во ВХУТЕИН — Высший художественно-технический институт.
Как и многие другие тогдашние студенты, Яков испытывал живой восторг от грандиозности перспектив и замыслов молодого Советского государства.
Новое мышление было революционным во всем. Перед архитекторами ставили задачу не просто строить здания, но менять к лучшему весь уклад жизни сограждан, развивая города и поселения «на основе социалистического планирования».
Якова увлекает все новое и необычное. Он пробует себя даже в оформлении автомобилей для агитбригад в стиле «Окон РОСТа». Впрочем, даже самые смелые эксперименты не могут изменить его умения видеть и чувствовать красоту и гармонию бессмертной классики.
Особенно отчетливо это проявилось в 1929 году, когда Яков, окончив институт, вернулся в родной Таганрог. Он планировал защитить диссертацию, посвященную архитектуре городов Приазовья и Дона. Работа была проведена действительно масштабная: молодой архитектор произвел множество обмеров зданий в Таганроге, сделал почти две сотни фотографий. Именно благодаря им сейчас можно увидеть город, каким он был в начале XX века.
Рубанчик начал работу над монографией «Таганрог — город ампира», но завершить ее не успел. (Все материалы неизданного труда, сохранившиеся до наших дней, смогла собрать заведующая музеем «Градостроительство и быт г. Таганрога» Марианна Григорян.)
Так, например, в начале XIX века при строительстве частных домов и общественных зданий необходимо было придерживаться рекомендаций «Собрания фасадов, Его Императорским Величеством Высочайше апробованных для частных строений в городах Российской империи». Требовалось возводить здания не ниже 4 аршин (2,84 м), оконные проемы делать не менее 2 аршин (1,42 м), при этом количество окон должно быть непременно нечетным.
Рубанчик отметил в своем исследовании такие «образцовые» здания.
Он искренне восхищался родным городом. В статье под названием «Глаза, которые не видят» писал: «Архитектурный облик Таганрога сумел донести до нашего времени аромат старины. Всякого приезжающего поражает обилие сверкающих на солнце фронтонов, колонн, аттиков, аркад и простых беленьких домиков с пышными карнизами и дивными орнаментами на гладких фасадах… Таких зданий в Таганроге свыше ста. Разного назначения — особняки, торговые ряды, амбары, памятники, церкви, архитектура малых форм и здания общественного назначения. Но Таганрог не видит… Несмотря на то, что Таганрог живет в ней, в этой архитектуре прошлого, родится в ней и умирает, он не осознает этих ценностей».
Отличный немецкий протез
Правда, сам Яков в то время работал в совершенно ином стиле. Вернувшемуся в Ленинград архитектору ближе конструктивизм — масштабный, яркий, дерзкий. Именно в этом стиле был создан, например, проект фабрики-кухни — грандиозного комплекса, выполнявшего две задачи: накормить трудящихся и освободить работающих женщин от дополнительного домашнего труда.
На таких фабриках готовили полуфабрикаты, которые дома достаточно было просто разогреть. Здесь же действовало экспедиционное термосное хозяйство: доставляли обеды на крупные предприятия. Граждане же, не занятые на производстве, могли тут же, на фабрике, поесть в большой столовой, работавшей по принципу самообслуживания. (Эта форма общепита была впервые применена в России именно на фабрике-кухне.).
Производственная мощность одной только фабрики-кухни Кировского района составляла 60 тысяч обедов в день. За 3 года Рубанчик и его коллеги — Армен Барутчев, Исидор Гильтер и Иосиф Меерзон — создали такие фабрики в 4 районах Ленинграда.
В 1933 году Якову предложили возглавить мастерскую № 1 ленинградского института «Гипрогор». Здесь разрабатывались проекты не только отдельных домов, но и целых районов, а впоследствии генеральные планы городов. В числе прочего Рубанчик сделал несколько подарков и родному Таганрогу: в частности, разработал проект реконструкции площади Чехова.
В «Гипрогоре» Рубанчик проработал до 1941 года, успев создать до войны еще немало интересных проектов. В их числе Дом Красной армии и флота в Кронштадте, комплекс Академии наук СССР в Москве, Дом национальных искусств Дагестанской АССР в Махачкале и другие.
Во время службы в «Гипрогоре» случилось большое несчастье: Яков Осипович случайно ударился головой об угол секретера и лишился глаза. Что означает такая травма для архитектора, говорить излишне. Но он продолжил работать, не ожидая от окружающих жалости или каких-то поблажек. «У меня отличный немецкий протез!» — с показной, конечно, веселостью прерывал он каждого, кто пытался выразить ему сочувствие.
«Блокадный дневник»
Этот немецкий протез определил его дальнейшую судьбу. Началась война, Яков оказался негоден к военной службе. Но эвакуироваться из осажденного Ленинграда отказался и вместе с коллегами занялся сохранением памятников архитектуры.
То, что можно было спасти, — спасали. Например, организовали «захоронение» скульптурных групп с Аничкова моста. Их сняли с постаментов, смазали солидолом, поместили в ящики и закопали во дворе Аничкова дворца (тогда Дома пионеров). Изваяния поместились под землю лишь на две трети: выкопать ямы глубже не получилось из-за грунтовых вод. Тем не менее, это спасло скульптуры от разрушения: в ноябре 1942 года огромная бомба взорвалась прямо на мосту и вырвала большие куски гранита из постаментов, с которых сняли коней.
«Кони Клодта, упираясь, съехали с насиженных постаментов». Рисунок Якова Рубанчика, 10 ноября 1941 года.
Часть зданий пытались маскировать, чтобы они не стали целями бомбежек и артобстрелов. Например, военные требовали снести шпиль Адмиралтейства, по которому наводились гитлеровские артиллеристы. Архитекторы предложили другой вариант — замаскировать шпиль с помощью специального чехла. Золотой купол Исаакиевского собора покрасили в серый цвет, а здание Смольного вообще оптически «перенесли» в другое место.
Однако далеко не все строения можно было сохранить при таких интенсивных бомбардировках. И главной задачей команды охраны памятников стало изготовление обмерочных чертежей и зарисовок внешнего вида зданий, представляющих особую историческую ценность. По этим чертежам и рисункам впоследствии планировалось воссоздать то, что будет разрушено. Рубанчик, в частности, занимался обмерами Мальтийской капеллы и Пажеского корпуса.
Работа архитекторов-хранителей была тяжелой: часами стоять на морозе, замеряя и зарисовывая мельчайшие детали зданий. И смертельно опасной: не прекращались арт-обстрелы и бомбардировки. Так, в декабре 1942-го в результате обстрела погиб коллега Рубанчика, руководитель разработки генплана развития Ленинграда 1935 года Лев Ильин.
Яков Осипович жил на Загородном проспекте, в квартире № 57 дома № 9. Вместе с ним тяготы блокады делили мама, сестры Евгения и Раиса, и племянница Леночка двух лет от роду, дочь Жени.
Самой тяжелой была зима 1941-1942 годов: «дорога жизни» еще не заработала в полную силу, нормы выдачи хлеба постоянно снижались. 20 ноября 1941-го для большинства ленинградцев был установлен абсолютный минимум — 125 граммов в день. Муки в городе оставалось критически мало, в состав хлеба входили: овес, солод, соя, обойная пудра и до 35% целлюлозы.
Истощенный до крайности, Рубанчик уже не мог носить рабочий портфель в руке. Он привязал к нему веревку и вешал на шею. Так, с портфелем на шее, шел на службу —сохранять шедевры архитектуры.
Он зарисовывал не только здания. Яков вел хронику жизни осажденного города: от первой воздушной тревоги на Невском до самого момента снятия блокады. На его рисунках — девочки-зенитчицы, разрезающие ночное небо лучами прожекторов; «взволнованный муравейник» — очередь в табачный магазин; шрамы от осколков на колоннах Исакия. И гробы, гробы, гробы…
Вот колонна грузовиков с новенькими гробами движется к зданию похоронного треста, возле которого стоит толпа покупателей. А вот грузовиков уже нет, гробы везут на санках. А вот нет уже и гробов… Покойников заворачивают в ткань и тащат по занесенным снегом улицам.
Когда умерла мама, Рубанчикам удалось раздобыть гроб. Но снести его на руках по обледеневшей лестнице не смогли. Гроб обвязали веревкой, и Женя стащила его вниз по ступеням.
«У Яши хватило мужества перенести на бумагу этот момент прощания со своей мамой, — рассказывала в интервью племянница Рубанчика, Елена Михайловна Свердлова. — Моя мама тоже в этот день совершила подвиг. Тогда никто не возил тела на кладбища: у людей на это не хватало сил. Просто выкладывали трупы на улицу, их подбирала специальная команда. Мама в лютый февральский мороз дотащила бабушку на санках до Охтинского кладбища. В муфте она несла немного табака и денег. Этого хватило, чтобы расплатиться с могилокопателями — мужем и женой…»
Сестра Женя взяла на себя решение всех бытовых проблем. Брат, талантливый архитектор, к обычной жизни (а уж к необычной, блокадной — тем более) был совершенно не приспособлен. Когда Женя с Леночкой отправлялись в эвакуацию, они оставили Якову мешочек сухарей. Рассчитывали, что ему их хватит надолго. Но поезд разбомбили, уехать не удалось. Когда они вернулись домой, оказалось, что Яша уже съел все сухари…
Женя стояла в очередях за хлебом, поддерживала, насколько это было возможно, тепло в квартире, пекла дурандовые (из жмыха подсолнечника) лепешки. По особым случаям даже делала из жмыха конфеты. Так они встречали Новый, 1942-й год: на ломтиках хлеба красовались три такие конфеты, порезанные на малюсенькие кусочки. И невозможная по тем временам роскошь — бутылка настоящего шампанского, чудом сохранившаяся от мирной жизни...
Племянница Елена Свердлова вспоминала такую историю: «Однажды мама заснула и замерзла в очереди за пайкой хлеба, но сквозь сладкий сон все-таки произнесла чужим людям свой адрес. Те привели домой почти труп. К утру мама отогрелась, проснулась. А в комнате никто уже не двигается, все лежат под одеялами, и Яша затих. Мама затопила буржуйку из очередного стула красного дерева, принесла воды, спекла дурандовые лепешки. В общем, спасла своих домашних. А значит, спасла и будущий Яшин «Блокадный дневник».
Мама, что такое птицы?
Ни кинохроники, ни воспоминания очевидцев — ничто не сможет до конца объяснить нам, сегодняшним, что такое ленинградская блокада. Разруха, голод, холод, смерть, смерть, смерть — ежедневно без малого два с половиной года. Дети хоронят родителей, матери — своих младенцев… Сложно, невозможно сохранять самообладание и рассудок. Тем более человеку творческому, ранимому, впечатлительному.
Рубанчик спасался рисованием. Все свои эмоции он выплескивал на бумагу. Одной из главных тем его зарисовок стали оборванные провода — как символ прервавшихся жизней, несбывшихся надежд.
«Мой дядя превратился в настоящего дистрофика, — вспоминала племянница. — Он буквально заставлял себя подниматься в нашей промерзшей комнате на Загородном проспекте и браться за рисование. Зимой дядя рисовал в перчатке с обрезанными пальцами, чтобы удобнее было держать карандаш или перо. Он макал перо в тушь или чернила и фиксировал самые пронзительные моменты».
Рисунки Якова Осиповича (их более 300) стали подробнейшей летописью жизни осажденного Ленинграда и объединились в «Блокадный дневник». Они находятся теперь в Государственном музее истории Санкт-Петербурга. Сохранилась и серия «Расстрелянный Растрелли»: сразу после снятия блокады архитектор запечатлел разгромленные дворцы в Пушкине и Петродворце.
Да, наконец, многострадальный город на Неве освобожден. Вот как вспоминала это событие Елена Михайловна, племянница: «Очень хорошо запомнила тот день, когда праздновали снятие блокады — 27 января 1944 года. Дядя Яша держал меня на руках, мы стояли на ступеньках здания Биржи на Васильевском острове и смотрели салют. Вокруг было сплошное ликование. Тогда казалось, что впереди нас ждет только радость и счастье. Когда я увидела первых птиц в небе города, я спросила маму: «Это наши самолеты или немецкие?» И мама заплакала, услышав вопрос ребенка, который знал, что такое самолет, но никогда не видел птицы…»
Едва город ожил, Яков Рубанчик поспешил в издательство «Искусство». Во время блокады он написал монографию «Невский проспект», в которой подробно анализировал прошлое и настоящее главной улицы города.
«За 240 лет существования Ленинграда на его улицы и проспекты не ступала нога врага. Не раз чужеземные захватчики зарились на город русской славы и получали сокрушительный отпор... На фасадах домов и монументах Невского — глубокие раны от вражеских бомб и артснарядов. Это шрамы на лице воина, который не отступает под ударами врага, а находит в себе новые и новые силы для сражений до полной победы. Бронзовый Кутузов со своим фельдмаршальским жезлом как бы напоминает вооруженным ленинградцам о непобедимости русского воина», — скажет он в эпилоге своей книги.
У него было множество планов. Часть из них удалось воплотить после войны. Так, в Ленинграде появилось несколько десятков домов, построенных по проектам Рубанчика. Город, переживший столько страданий, возрождался, расцветал. А вот самому Якову становилось все хуже: обнаружилась саркома. Истощенный организм не смог сопротивляться болезни.
20 декабря 1948 года архитектора Рубанчика не стало. Не дожил до пятидесяти каких-то полгода.
Сначала его архивы хранила сестра, затем племянница. В 1960-х она передала рисунки дяди в музей. Их копии можно увидеть на выставках, посвященных блокаде Ленинграда. Оригиналы же, нарисованные на листках блокнота разбавленными чернилами, бережно хранятся в музейных запасниках.
«До последних дней он трудился над книгой «Неизвестный Ленинград», которую начал в 1943 году, — рассказывала Елена Михайловна. — Яша хотел оставить читателям рассказы и рисунки о самых потаенных дворах, тупиках, лестницах, домовых церквях города, который очень любил. Я не знаю большего патриота, чем мой дядя Яша. Он верил в этот прекрасный город и его вечную жизнь».
Партнер проекта «Гражданин Таганрога» — банк «Центр-инвест». Один из лидеров отрасли на Юге России, «Центр-инвест» с 1992 года развивает экономику региона, поддерживает малый бизнес и реализует социально-образовательные программы. В 2014 году при поддержке банка создан первый в России Центр финансовой грамотности. Сейчас их пять: в Ростове-на-Дону, Краснодаре, Таганроге, Волгодонске и Волгограде. Уже более 1 млн человек получили бесплатные финансовые консультации. В их числе школьники, студенты, предприниматели, пенсионеры.
В 2021-2022 годах «Нация» и «Центр-инвест» создали проект «Гражданин Ростова-на-Дону».