Меня не надо скрести, мой татарин виден невооружённым глазом. Я, так сказать, хожу татарином наружу!
Но как-то я заболела гепатитом. Нет, не ширялась… Нет… Где-где! В Караганде… Ну, где люди заражаются всякой гадостью? Правильно, в любых общественных местах. И вот выписалась я из больницы, вся такая изумительно жёлтая, и тут, по закону вселенского свинства, мне каааак… захочется копчёного сала! Вот прямо до дрожи в коленках. Сплю и вижу. Кому эротические сны, а мне — кусок нежного розоватого сала на ломте белого хлеба. Настоящая ломка! А кто болел гепатитом, тот знает: ни-ни! Ни жареного, ни жирного, ни копчёного до конца твоих бренных дней (У меня в этой связи вопрос: нафига вообще такая жизнь?!).
А сало — так и вовсе белая смерть. Можно: геркулес без масла, постную отварную говядину, паровые, опять же говяжьи, котлетки, ну и всякий там силос, тоже отварной… Нет, я хочу быть правильно понятой: говядину я люблю, согласна даже на паровую. Овощи люблю. Но, согласитесь, мысль о том, что в холодильнике лежит кусок хорошей ветчины или шпика, всё-таки невыразимо греет душу!
Ну, у нас как, известное дело: если нельзя, но очень хочется, то — можно! Я резко «развязала», пошла я на рынок и купила у дилеров шматок копчёной дури. Шматооочек! С кулак, наверное. Отрезала ломоть хлеба, положила на него нежное розоватое сала с румяной корочкой и впилась в него зубами…
И, как водится, в самый кульминационный момент моего разврата — в момент наивысшего блаженства, как стыдливо писали в старомодных романах — заходит на кухню мой тогдашний муж-из-командировки. Видит эту картину маслом и принимается дико вращать глазами:
— Ты что, ненормальная?!
— Отстань. Во мне проснулась моя украинская бабушка! — отмахнулась я. Не помню, чтобы сало когда-нибудь ещё было таким вкусным. Ни до, ни после! Жизнь как-то сразу обрела смысл и заиграла новыми красками. Если существует пищевое опьянение, то это оно самое!
Но радость, как водится, оказалась недолгой: к вечеру меня скрутило. Липкой мухой кружилось над головой:
«...Ты ведь тоже плохо кончишь, Будет клином свет в окошке, Перед смертью злобно корчась, Как ободранная кошка».
Итак, я корчилась на диване, как вышеозначенная кошка, страстно обнимая грелку, которая, если бы могла, то завизжала бы и лопнула, оросив комнату горячей водой с характерным резиновым запахом. Так пахнут только детские клизмы — и грелки. Но грелка уже ничего не могла: от моих жарких объятий у неё давно случились асфиксия и коллапс.
Ну и, конечно же, по законам жанра из кулисы появился муж и ехидно произнёс под занавес:
— Ну что, старая? Татарская бабушка мстит?
© Тори Грасс