Часть вторая
- Галька, зараза! – заорал Иван, смахивая со стола засохшие хлебные крошки нетрезвой рукой.
В дверях показалась Галька – сморщенная, с опухшим от вчерашней попойки лицом, темно-русыми, клочками остриженными волосами женщина неопределённого возраста. Ей могло быть и сорок и шестьдесят, но было ей пятьдесят два. Весь вид ее - несуразный, несоответствующий возрасту - огромная, не размеру, выцветшая футболка и тонкие леопардовые лосины, отданные кем-то сердобольным, не оставлял сомнений, что единственной страстью этой опустившейся женщины был алкоголь. Когда-то у нее были и приятная внешность и аппетитная фигурка, и даже два мужа и трое детей, но сейчас от той Галины остались лишь воспоминания старожилов. Соседи помнили Гальку по приклеившемуся прозвищу – «Два стакана», а дети забыли как выглядит их мать, потому что вырастил всех троих Галькин последний муж – отчим старшего сына. Увез их от запойной матери, пустившейся во все тяжкие, к своим родителям в соседнюю область, да там и остался вместе с детьми.
Старший, окончивший военное училище, приезжал, правда, года два назад – хотел на мать посмотреть перед отъездом в часть. Да только мать и не узнала сына… Посмотрел на нее тогда парнишка, ужаснулся виду родной матери… Отказался сын «разделить радость» и скинуться на выпивку, за что и был изгнан из родного дома… Не вспомнила Галька больше про сына – ни в тот день, ни на следующий. А тот переночевал у бабы Нюры, помнившей мальца, и уехал обратно.
Младших, двойняшек, девочку и мальчишку, Галька помнила трехлетними – сейчас, по рассказам бабы Нюры, им было уже лет по восемнадцать. У нее даже фотография их хранилась – Петя, старший сын Гальки, оставил на память бабе Нюре – матери она оказалась не нужна.
У Гальки тогда уже была новая любовь – Иван. Любит Иван Гальку, до жути любит, до бешенства – ревнует ее к дружкам случайным, и бьет ее вечерами, вернувшись с очередного калыма у местных фермеров. Орет Галька, но в полицию не звонит - отлеживается потом сутки от «мужней любови», жмурится: «бьет – значит любит»… А соседи звонят, ничего в любови настоящей не понимают… Галька соседей не любила, а соседи не любили Гальку. От их квартиры несло в подъезде протухшей едой и стойким запахом перегара, да тараканы расползались, безудержно плодясь в грязи.
В обшарпанной вонючей однокомнатной квартире на третьем этаже Галька и Иван жили периодически – в холодное время года. Летом их душа требовала простора и романтики. Летом они обитали на заброшенных дачах. Сначала у Гальки была трехкомнатная в соседнем подъезде. Потом, накопив долгов, Галька разменяла ее с доплатой на однокомнатную. Погасила долги, и зажила на широкую ногу, пропивая доплату. Скоро та закончилась, и долги вновь стали копиться. Тогда Галька вышла замуж – за Ивана.
У Ивана был постоянный ежемесячный доход - пенсия по инвалидности. Это и подкупило Гальку, воспылавшую неземной любовью к одноглазому калеке - по малолетке, ввязавшись в драку, лишился он одного глаза. Напившись, Иван утверждал, что побили его за идейность – был он якобы потомственным казаком, ходил всегда в шароварах с красными лампасами, а из антуража была у него шашка - крепкая добротная казачья шашка, невесть откуда взявшаяся. Иван, правда, говорил, что досталась она ему по наследству, и даже документ на нее показывал, но никто в подробности не вдавался. Берег Иван шашку, не продавал и не закладывал даже в самый неудачный день – видно, и вправду наследство берег.
- Галька, - ударил крепко по столу Иван, - чем мужа кормить будешь?
Галька поморщилась от его крика и, боясь разозлить и без того злого мужа, заискивающе проговорила: - Иван, дык картоха кончилась еще вчера.
Иван рыкнул, вскакивая: - Ах ты, ш. а. л. а. в. а, весь день прошлялась с кем-то, нагулялась, а мужу картохи не могла сварить? Ты когда последний раз суп варила, л. я. р. в. а. немытая? – взвился он, подскакивая к жене и с размаху всадив ей кулаком по лицу. Голова Гальки дернулась и она, падая и теряя равновесие, съехала к стене.
Иван вернулся с калыма голодный и злой. Фермер выпить на поле не дал, а с деньгами обещал рассчитаться в конце недели. Деньги он платил хорошие, Иван работал на совесть, но в конце рабочего дня ему необходимо было расслабиться. Мозг требовал выпить, в горле пересыхало и Иван без выпивки походил на попавшего в западню бешеного зверя, мечась по квартире. В такие моменты Галька убегала из квартиры, ночуя на лавочках летом, или в подъездах в холода.
Иван со всей злости пнул женщину по ногам: - чего разлеглась, убогая?! Вставай, давай, чтоб через пять минут ужин был! – и перешагнул через стонущую женщину.
Галька, постанывая и держась за ухо, поднялась на четвереньки, уцепилась за край табуретки, оперлась на нее и поднялась на ноги. Тихо охая – чтоб не злить Ивана, добрела до входной двери - придется снова картошку да макароны просить в долг у хромой Вальки с первого подъезда. Осторожно спускаясь по лестнице, кряхтя и охая, она отворачивалась от спешащих домой после рабочего дня соседей, наклоняясь и поправляя тапки с истершимися носами. Люди, привычно и брезгливо проходили мимо, качая головами. И только баба Нюра, возвращавшаяся с репетиции женского хора, куда ходила за компанию с подругой, остановила ее.
- Ну что, опять полечил тебя твой муженек-то? – уцепившись за плечо женщины, жестко спросила она, заглянув ей в лицо. Пустые Галькины глаза поразили ее до глубины души. Словно душа ушла из них, оставив одно тело дохаживать свой век на этой земле. Одутловатое красно-лиловое лицо, отхваченные клочками волосы – их пришлось обстричь, когда Галька уснула по зиме на столе у газовой плиты с горящей горелкой да подпалила волосы – все было привычным, только глаза были безжизненными. Баба Нюра покачала головой.
Галька скривилась:
- Ой, баб Нюр, ты в душу мне не лезь, лучше макаронами да картошкой помоги.
Баба Нюра хмыкнула: - Аль забыла ты, милая, как ты у меня мешок картошки по осени выклянчила? Да у Ефимовны полмешка, да у Нины Андреевны с пятого дома полмешка? А? Как Егор Нинкин тебе мешки в подвал сносил, забыла? А ведь они ж деньги стоят. Мы-то глупые, думали, что хоть картошка у тебя будет. А ты ж продала, продала со своим Иваном всю картошку за две бутылки водки! Галька, - она потрясла ее за острое плечо, - за две бутылки водки! Ой, дура-а-а!
Галька привычно втянула голову в плечи и дернулась, освобождаясь: - Ой, ну вспомнила, баб Нюр, когда это было-то! Ну, сдурила я тогда, а жрать хочется сегодня, - она слезливо шмыгнула носом. Но баба Нюра не повелась на провокацию.
– А жрать, Галька, всегда хочется. Вон, твой Иван, каждый день к Костюшкину ходит, а все почему? А потому, что жрать вам хочется. Да и не только жрать. На еду б вам, если б не пили, хватало бы. А так, - она презрительно цыкнула сквозь зубы, как делали ее подопечные на зоне, - сдохните ж вы. Не отравитесь, так с перепоя. Сдохните, и не заметите.
Пожилая женщина махнула рукой, отодвинулась от Гальки, давая ей пройти. Грузно поднимаясь на свой четвертый этаж, она подумала: «Не так что-то в ней, ой не так».
Галька тащила домой пакет с четырьмя картофелинами и полукилограммовым мешком макарон. Валька расщедрилась – дала нынче в долг еще и хлеба с бутылкой подсолнечного масла. Пусть и масло было дешевым, и бутылка неполной, но рот Гальки заполнялся слюной от его вкусного ароматного запаха. Вспомнилось детство, когда мать по осени готовила салат с помидорами и ароматным маслом. В душе всколыхнулось и защемило – как давно это было…
… Галя не была отличницей, твердая хорошистка, гордость отца, закончившего лишь 4 класса школы. После восьмого класса Галя поступила в техникум на бухгалтера – математика давалась ей легко. И после его окончания пришла работать в мехколонну. Большой мужской коллектив вскружил голову. Комплименты, шоколадки – «подпиши, Галчонок, лишний рейс, все ж в семью»…Доподписывалась. Проверка выявила приписки и Галину – тогда еще Галину, попросили уволиться по собственному желанию, учли и молодой возраст и отсутствие опыта. Галина тогда уехала в город, устроилась продавщицей на рынок, вышла замуж за обвальщика – молодого спокойного хмурого парня, родила от него сына. Казалось – живи и радуйся.
-Ай, бл…- выругалась Галька, споткнувшись об кусок кирпича, валявшийся на дорожке. Ступня, еще не отошедшая от удара Ивана, болезненно заныла. Галька переложила пакет из одной руки в другую. Остановилась передохнуть, оперлась на крышу подвала, невидящими глазами обвела пустой двор. А ведь здесь родились ее двойняшки, здесь она гуляла с коляской, которую с таким трудом достал ее второй муж. Петр. Непьющий и работящий, он безоговорочно принял ее сына и возился с Петром - маленьким как с родным. А потом… Галька закрыла глаза, вспоминая, как арестовали ее хозяина за наркотики, которые он вместе с капустой и луком возил через границу, как вызывали ее на бесконечные допросы и беседы.… Когда все закончилось, Галька запила. А потом умерла мать. И она снова ушла в запой на целый месяц. Петр собрал детей и уехал. Она даже не вспоминала про детей. Галька, наморщив лоб, вспомнила, как пару лет назад приезжал к ней пацан – сказал, что сын. Только не похож он был ни на нее, ни на первого мужа. Галька тогда мучилась от похмелья - накануне отмечали день ВДВ – святой праздник же! А этот, она даже сейчас, в мыслях, не называла паренька сыном, на опохмел не дал. Ну и выгнала она его, думала – куда денется! А он делся. Потом баб Нюра стыдила ее, что сына выгнала.
Галька снова поморщилась – что-то накатились сегодня воспоминания. Вздохнула и поплелась к подъезду. Дверь квартиры открыла чуть слышно, но муж услышал. Подскочил к вошедшей Гальке и уже размахнулся ударить, но остановился, увидев пакет с продуктами.
- А-а-а, к Вальке ходила? – ощерился он. – А чего так долго? С кем была? - он резко выбросил уже поднятую руку и ударил Гальку в грудь. Она задохнулась от боли. Подняла на мужа глаза и, увидев в его единственном глазу только плескавшуюся бешеную ярость, заискивающе торопливо проговорила:
-Ванечка, так ведь не с кем же! Тяжело мне идти.
Иван, еще раз несильно ткнув Гальке в живот волосатым кулаком, отодвинулся: - Иди, жрать готовь!
Галька посеменила на кухню. Обмыв грязную закопченную кастрюльку, поставила в ней варится картошку, туда же бросила макароны, сверху залила маслом. « Суп – не суп, а пахнет вкусно», - подумалось Гальке. И она вдруг ощутила ноздрями запах солянки, которую готовила мама на день рождения отца. «Да что такое, весь день блажит», - подумала женщина, поворачиваясь к столу, чтоб нарезать хлеба.
Наконец, суп был готов, и Галька, поставив выщербленные тарелки с дымящимся варевом на стол, несмело позвала мужа. Что-то сегодня изменилось в ней. Что – она и сама не знала. Будто щелкнуло что-то в душе. Галька хмыкнула: «Старею».
Иван вошел на кухню, потянул ноздрями воздух и сел за стол. Душа требовала подлечиться, но денег не было. Совсем. Он с бешенством смотрел на существо, сидящее напротив. Галька сидела, не поднимая глаз и торопливо хлебала суп.
«Жена!» - подумал он брезгливо и сплюнул на пол. Что за жена такая, что мужу на опохмел не найдет. « У-у-у, с.т.е.р.в.а, - думал Иван, накручивая себя, - другая б уже и за холодненькой сбегала и закусон приличный поставила! А эта!» - он бешено завращал единственным глазом.
- Где четок? – рявкнул он, доведя себя до нужного состояния. Галька испуганно посмотрела на мужа. И вдруг обреченно подумала: «Убьет он меня».
- Какой четок, Иван? Ты ж его вчера с Рыжим Васькой выпил. Ты сказал, что Костюшкин сегодня с тобой рассчитается, и чтоб Васька непременно отметить это дело пришел.
- Какое дело? – заорал Иван подскакивая.- А х ты, д.р.я.н.ь, за мужней спиной с Рыжим спуталась? – его одинокий глаз задергался.
Галька вскочила из-за стола и метнулась к двери. В такие дни она дверь не запирала. «Перебесится – снова будет ласковым», - привычно подумала Галька, выскакивая за дверь. Из-за мужниной «ласки» Галька уже год как ходила без передних зубов, щерясь беззубой улыбкой. Но терпеливо сносила всё, дожидаясь когда всплеснет в бутылке прозрачная водка и разольется твердой рукой по рюмкам, как привычно потеплеет в груди и забудутся все заботы и печали, и мысли станут легкими и короткими. Зажмурившись и задержав дыхание, Галька вливала с размаху в себя не всегда приятно пахнущую жидкость, и забывала про свой возраст, ощущая себя той молодой женщиной, которой расточали комплименты и дарили шоколадки мужчины.