В доме устоялась тишина, только старинные часы на стене негромко отсчитывают время, маятник лениво ходит туда-сюда, по окну стучат редкие капли дождя, в стекло скребутся намокшие ветки берёзы. Посадил её когда-то сын, Мишаня, под самым окошком, теперь и не рады, пугает, шуршит без толку, только срубить всё равно рука никак не поднимается.
Девяностолетний дед Никола подходит к постели жены, чутко слушает её хрипловатое дыхание, кажется ему, что приболела чего-то бабка. Она, почувствовав его присутствие, открывает глаза.
- Как ты? – спрашивает он и кладёт свою холодную ладошку на её горячий лоб.
- Плохо, дед, плохо…
- Чего плохого-то? Ишь, придумала, мы ещё повоюем… Погоди вот, поднимешься, свожу тебя в город, завивку сделаем, покрасим тебя, будешь у меня золотая опять… Ревновать тебя буду…
- Да уж поревновал, хватит, я и в молодости-то никому кроме тебя не нужна была…
- Это ты брось! Я ведь помню, как ты Мишаню, первенца нашего, на веранде пеленала, а Алёшка Сидорин сзади подкрался, только бы обнять, хорошо я ему вовремя отвесил…
- Дурак ты был, дураком и остался, Алёшка-то - одноклассник мой, проведать зашёл, а ты…
- Может и проведать, показалось мне тогда… Верно говоришь, дураком я был, шибко потерять тебя боялся…
- Дожить бы, посмотреть, как внучка наша, Алёнка, своих деток пеленать начнёт…
- Доживём! Только ведь чу, отстала ты от жизни, не пеленают нонче, только выскочил робёночек-то, и сразу в штаны… Видел я у соседкиной дочки… Поднимайся, я уж печку затопил, сейчас тепло будет, давай я тебе ножки-то разотру, согреешься…
- Ой, старый, до смерти будешь мои ноги ладошками греть? Не брезгливо тебе?
- Ещё чего придумала… Для меня ты всё такая же… Вот недавно Настасью, подружонку твою, встретил, так она состарилась, катится по дороге будто колобок, а ты… Ух! Дыхание мне твоё сегодня не нравится что-то, давай сбродим на медпункт, пусть фельдшерица тебя послушает… Скачешь на улицу гологоловая…
Минут через десять засвистел на плите чайник. Дед нагрел около печки старую шубейку и постелил в кресло, помог жене уснаститься поудобнее, закутал ноги, сам уселся в кресло рядом, протянул ей чашку: «Пей! Малину сегодня заварил…»
Из моего далёкого далёка я смотрю на эти две седые головы, склонённые друг к другу… Вижу старые потрёпанные кресла, которые давно бы пора выбросить и новые купить, есть на что, только эти каждым пятнышком, каждой трещинкой хранят счастливые мгновения их прошлой жизни, и поэтому выбросить их оказывается просто невозможно, как невозможно спилить берёзу, которая скребётся в стёкла и тревожит чуткий сон. Я читаю их мысли о повзрослевших внуках, слышу скорбные вздохи об ушедшей молодости, чувствую приближение их печального финала. Но пока они вдвоём, в их сердцах та же любовь, что и в семнадцать.
Иногда бабуля прикалывается:
- Любовь? Какая любовь? Я уж забыла, с чем её едят… Душа вот у нас одна на двоих, это правда. Уйдёт, если дед, и я следом, мне такую рану не залечить, ну-ко, шестьдесят лет вместе, попробуй-ко, каково это… Кто пятьдесят прожил, и то говорят, что много, мол, золотая свадьба, а у нас?
- Ты чего это? Ну-ка, не смей! Я Мишане обещал, что мы с тобой семьдесят годков вместе проживём, а там подумаем, может, ещё продлим… Что, тебе худо со мной живётся? Я ведь парень-клад! Меня так тёщенька моя называла, вот я и старался всю жизнь…
- Несчастные мы с тобой, дедушко, детки далеко, одни кукуем который уж год…
- Ты таких слов не говори, не говори лучше, а то я рассержусь! Мы с тобой двое, мы живём, а не кукуем, а пока я рядом, ты несчастной не будешь, я обещаю, ползком буду ползать, а носочки тебе нагрею и ноги ладошками разотру…
- Прости, дедушко, как в раю с тобой прожила, это правда, семья у нас с тобой золотая была, и мама с нами дожила, и детки хорошие. Далеко теперь, это правда, так у них своя судьба и дети свои… Вон рассветало совсем, надо начинать шевелиться… Жить…
