Известность великому художнику Исааку Левитану принесла именно пейзажная живопись. Портреты он практически не писал, а если это и происходило, то лишь при исключительных обстоятельствах.
Есть пара пейзажей Левитана, где фигуры дописаны рукой других художников: в одном случае - человек, а в другом – волк. Нужно заметить, что в последней трети XIX в русской живописи подобная практика была довольно частым явлением, ибо художник был, грубо говоря, "узкой специальности", словно амплуа актеров: трагик, комик и т. д. Ну или портретист, пейзажист и т. д. Левитан был именно пейзажистом, и кроме пейзажей в живописи его мало, что интересовало. Он попросту не любил писать другое. Ещё он не любил писать зиму, ибо в целом не питал симпатий к этому времени года. Короткий световой день, тусклость красок природы, холод, серость - это всё повергало художника в меланхолию. А Левитан был человеком крайне депрессивным. Его друг и лечащий врач Антон Чехов отмечал, что живописец склонен к психозам. Ко всему можно добавить попытки суицида, благо неудачные (Левитан скончался из-за проблем с сердцем, месяц не дожив до своего сорокалетия).
Поэтому зима и Левитан редко соединялись в единое целое, что не скажешь про осень. Но, всё-таки, такое случалось. И яркий пример - это картина "Зимой в лесу". Зима здесь уже на исходе, начинается оттепель, и именно этот момент изображен в пейзаже. Мягкость оттепели в гармонии с пасмурным днём, небо в преддверии сумерек особого цвета. Словно Левитан поймал мгновение, когда мир застыл посередине, между концом и началом. Солнце уже зашло, но окончательная тьма еще не наступила, и волк замер в ожидании, как замер и Левитан в ожидании начала весны. Кстати, во многих языках мира время между светом и тьмой поэтично именуют "между собакой и волком".
Волк тут написан не Левитаном, а его другом, с которым они вместе жили на Тверской, путешествовали по Волге и открывали красоты Плёса, художником Алексеем Степановым. Друзья начинали вместе после окончания училища и много лет творили бок о бок. Но широкую известность получил только Левитан. А про Степанова знают далеко не все. Это не означает, что Степанов - плохой художник, отнюдь, вполне успешный академик живописи. Просто Левитан - гений.
Картина «Осенний день. Соколоньники» - ещё один яркий пример чужой руки на полотнах Левитана. Он дал написать женщину в картине своего товарищу Николаю Чехову, брату великого писателя (и это немногое из завершенного Николаем Чеховым, портрет брата так и остался без уха).
Но почему Исаак Ильич позволял вторгаться в свою работу другим художникам? Ведь Левитан и сам мог писать людей, животных и в целом филигранно владел различными техниками. Еще в годы учёбы он проявлял недюжие способности, и однокашники отмечали, что, по сути, всё давалось ему легко, но он при этом был и невероятно трудолюбив. Просто это не было его специализацией, и, вероятно, он доверял художникам, которые были, что называется, с набитой рукой под такое. Да и не один Левитан так делал. Подобная практика была далеко не редким явлением.
Например, медведей в шишкинской картине «Утро в сосновом лесу» написал Константин Савицкий (а Третьяков скипидаром стёр подпись художника на картине), Репин вписывал фигуру Пушкина в марину Айвазовского, Перов обращался к Алексею Саврасову с просьбой дописать пейзаж в некоторых из его картин (Саврасов потом безжалостно троллил за это Перова, хотя тут виною скорее алкоголизм Саврасова, нежели сотворчество художников). Впрочем, назвать эту практику чрезвычайно успешной нельзя: чужая рука часто привносит в картину ощущение утраты художественной целостности. Случалось у художников и тотальное недопонимание в подобных случаях тандема. Но это уже другая история, которую я расскажу в другой раз.