Глава шестая
1
Похоже, эта скамейка была единственной в парке, не занятой ни мамашами с колясками, ни говорливыми пенсионерками, ни заядлыми шахматистами. Кате не хотелось соседей. Ей хватало их и дома, на коммунальной кухне. Она намеренно пришла сюда почитать на свежем воздухе. Подруга Люда, сестра которой жила в Москве и работала корректором в «Советской России», а следовательно имела доступ к дефицитной литературе, дала почитать Кате томик рассказов и повестей Трифонова. Всего на четыре дня. Времени терять было нельзя, поэтому Катя придирчиво осмотрела сидение из неплотно пригнанных реек, покрытых бежевой, уже изрядно облупившейся краской — не хотелось бы испачкать новый брючный костюм, присланный тетей Кирой из ГДР — решила, что годится.
И все-таки села осторожно. Не стала по привычке ерзать, устраиваясь поудобнее, как это делала дома, в старом продавленном кресле. Огляделась рассеянно. Достала из сумки серенький томик, который так удобно было держать в руках. Через несколько минут Катя забыла о парке, о березах, чья преждевременная позолота успела потускнеть, как корешки антикварных фолиантов, о криках детворы, пестрыми мотыльками мелькающей среди стволов, о воплях болельщиков, облепивших шахматистов, о звонках велосипедистов, обгоняющих прогуливающиеся парочки. Мир, созданный воображением писателя, узнаваемый и призрачный одновременно, вытеснил вещественную обыденность июльского воскресенья, и Катя не сразу осознала, что уже не одна.
Подсевший, впрочем, вел себя тихо. Не сопел, не шелестел газетой и даже не курил. Катя осторожно выглянула поверх книжки. И сначала увидела лишь мысок заграничного мокасина, ритмически покачивающегося над замусоренной окурками землей. Потом — нижнюю часть зауженных, а потому не слишком модных уже белых брюк. Не поднимая глаз, Катя попыталась лишь по этой части гардероба незнакомца определить, сколько ему лет, интеллигентной ли он профессии, и только тогда уже решить, стоит ли оставаться на скамейке или подняться да уйти. Ничего у нее не выходило. Мысок мокасина все так же раскачивался, а незнакомец не выдавал себя даже дыханием. Ладно, подумала Катя, пусть сидит себе. А я, пожалуй, пойду. Хватит с меня «соседей». Она решительно захлопнула Трифонова, сунула его в сумку. Кстати, очень даже модную, холщовую и с бахромой. Под хиппи. Поднялась, старательно не глядя в сторону незваного соседа, но уйти не успела.
— Екатерина Евгеньевна! — окликнул ее знакомый голос.
Катя оглянулась. Соорудила вежливую улыбку.
— Добрый день, Гелий... Аркадьевич?
Берестов снял ковбойскую шляпу, церемонно, как это делают некоторые старики, поклонился.
— Здравствуйте, Екатерина Евгеньевна! — сказал он. — Такая приятная неожиданность.
— Взаимно, Гелий Аркадьевич... — откликнулась Катя и тут же деловито добавила:— Ваша рукопись все еще у художника.
Он в притворном ужасе замахал руками, взмолился:
— Помилуйте, Екатерина Евгеньевна, я уже и слышать про нее не могу!
Катя опять улыбнулась. Теперь уже по-настоящему. Все-таки не напрасно этот голубоглазый шатен из Нижнеярского филиала Института космических исследований нравился всем девочкам в редакции. Было в нем мужское обаяние. Правда, сама Катя сторонилась таких вот обаятельных «некрасавцев». Увы, в ее жизни один из них сыграл роковую роль. Впрочем, тот был непонятым гением, художником, до тридцати с лишним лет не нашедшим себя. Берестов же совсем другое дело. Ученый. Лауреат. Талантливый популяризатор науки. В этом месте мама обязательно добавила бы «холостяк», подумала Катя и тут же себя одернула. Ей-то какое дело — холостяк Берестов или нет? Это мама спит и видит себя бабушкой, а Кате — молодой, симпатичной и самостоятельной женщине — рано думать о семейном ярме. Да и после Николая, признаться, — тошно.
— Знаете что, Екатерина Евгеньевна...— сказал лауреат и холостяк.— Не составите мне компанию?
— Э-э, — несколько опешила она. — Для чего?
— Для прогулки по этому замечательному парку!
— Пожалуйста, но... Я хотела почитать...
— А что вы читаете, позвольте полюбопытствовать?
Катя протянула ему книжку. Берестов аккуратно взял ее большими, темными от пятен непонятного происхождения, но чистыми пальцами. Быстро пролистал. Веселые глаза на мгновение стали серьезными.
— Не читал, — сказал он, возвращая томик. — Не хватает времени на беллетристику, а жаль...
— А мне дали всего на четыре дня, — непонятно зачем, уточнила Катя.
— Я бы освоил ее часа за три, — без всякой рисовки сообщил Берестов. — Кто бы мне их дал...
Грусть, прозвучавшая в его голосе, была столь искренней, что Катя, не колеблясь, опять спрятала Трифонова в сумочку и подхватила астронома под локоток.
— Прогуливайте, коль предложили. — потребовала она. — И рассказывайте что-нибудь. Только — обязательно интересное!
Они двинулись по аллее, заметенной слишком уж ранним листопадом.
— Что же мне вам рассказать?
— О космосе рассказывайте. Над чем вы у себя в Институте сейчас работаете...
— Боюсь, вам это будет не слишком интересно.
— Ну почему же! Я все-таки редактор в отделе научно-популярной литературы.
— Нисколько не сомневаюсь в широте ваших познаний, Екатерина Евгеньевна, — проговорил он. — Однако область моей работы настолько узка, что внятно может быть выражена лишь математически...
— И все же? — продолжала настаивать Катя.
— Ну-у... скажем... мы пытаемся рассчитать взаимообусловленное движение коротационного пояса периферийных областей Галактики и ее центральных скоплений... Чертовски сложная конструкция получается. Не под силу ни нам, ни нашей электронно-вычислительной красавице... ЭВМ, то есть...
— Я догадалась, — кисло откликнулась Катя.
— Вот видите! Я вас предупреждал. — Берестов помолчал и добавил: — А давайте, я расскажу вам... ну, сон — не сон, а одну почти фантастическую историю?
— Давайте! — немедленно согласилась Катя.
— Хорошо, слушайте. — начал он. — Это произошло около года назад... Помните то прохладное лето?
— Еще бы! — воскликнула она. — Отлично помню. Лета, собственно, и не было. Заливало как в тропиках, только вместо нынешней тропической жары была обычная наша сибирская холодрыга. Все, кто мог, бежали на юга.
— Так вот... На борьбу с наводнениями тогда бросили всех, включая военных... И можете представить, что один... ну, скажем, полковник, заблудился...
— Он шел пешком? — удивилась Катя.
— Ну не пешком, конечно. Он ехал на вездеходе. Он и солдат-водитель. И вот представьте себе, что в густом тумане они встретили странного типа, которого Полковник мысленно окрестил Головастиком...
— Хорошо, — кивнула Катя. — Рассказывайте дальше. Мне уже интересно...
2
Густой, словно молочный кисель, туман обступал со всех сторон. Сухие метелочки камыша то там, то сям выглядывали из редких разрывов в его почти монолитном теле. Их можно было принять за султаны на шлемах неприятельских солдат, подкрадывающихся к застрявшей в болоте машине. Полковнику отчаянно хотелось курить — нервы требовали успокоительного никотинового яда, но сигареты набухли влагой и расползались в пальцах... Достаточно трезвый в любой обстановке ум Полковника искал выход. Например, высушить сигареты на теплом еще моторном кожухе, а потом покурить в непроницаемом для сырости тепле кабины, а заодно отыскать в водительском загашнике фляжку со спиртом. Этот план имел один существенный недостаток: все предусматриваемые им манипуляции пришлось бы проделывать в присутствии Головастика.
— Где же этот чертов водила? — пробормотал Полковник, озираясь с беспомощностью внезапно ослепшего.
Он вытащил из-за пазухи ракетницу, повертел ее в руке и засунул обратно. Истратить последнюю ракету, не будучи уверенным, что помощь близка, глупо. Глупее только застрять посреди болота на транспортном вездеходе вместе с подобранным на лесном проселке сумасшедшим. Впрочем, может быть, он и не сумасшедший... Чтобы отвлечься, Полковник включил рацию на прием, но в наушниках не было ничего, кроме помех. Их шорох казался звуком, производимым самим туманом, обтекающим угловатый корпус вездехода.
— Первый, первый, я второй... — пробормотал Полковник в шуршащую пустоту, даже не переключившись на передачу. — Тьфу ты...
Сдвинув дужку наушников на шею, он приотворил люк. В лицо дохнуло кислым, почти жилым запахом.
— Так вот, — продолжал свой монолог Головастик, — их общественное устройство не только ничем не напоминает ваше, но его нельзя сравнить и ни с каким другим. Вот, например, как они выращивают свое потомство? Тринадцать переходных форм от эмбриона до взрослой особи! И каждую форму воспитывают по особой программе. Они даже питаются по-разному. Если форму номер семь накормить пищей для формы номер девять, седьмая погибнет от отравления. Метаболизм у них нестабильный...
Головастика они подобрали спустя час после выезда с Базы. Хорошо, что водитель оказался глазастым парнем.
— Твою мать, — в сердцах сказал он, когда вездеход, тяжко осев на передней подвеске, остановился в полуметре от торчащего посреди дороги уродца. — Простите, товарищ полковник, — продолжал он плачущим голосом, — тут какой-то головастик под колеса кидается! Псих, наверное, из мирновского дурдома сбежавший...
Полковник, откинув дверцу, высунулся из кабины по плечи, всмотрелся в виновника несостоявшегося ДТП и подивился точности определения: «И впрямь головастик!» Тщедушное тело человека углами выпирало из-под грязно-серого, изрядно обтрепанного балахона, босые ноги топтались на месте, словно месили глину, худые, длинные, но жилистые руки, что-то непрерывно чертили в воздухе, и все это венчала грушевидная, сужающаяся книзу широколобая голова.
— Ты кто такой? — спросил его Полковник.
Головастик обернулся на голос, и офицер увидел узкое личико со сходящим на нет подбородком, щелевидные ноздри плоского носа и большие глаза ночного животного. Губы незнакомца шевельнулись, но вместо ответа на свой вопрос Полковник услышал:
— Представьте, десять миллионов лет эволюции разумного вида. Пройдены этапы натуралистической, примитивно-инструментальной и индустриально-технологической цивилизаций. Посттехнологический период тоже оставлен далеко позади...
— Заблудился, что ли?
— ...все, что для вас только начинается, ими познано и отвергнуто, как тупиковая ветвь развития...
— Мы едем в Малые Пихты, можем подбросить.
— ...вожделенный космос...
Полковник втянул голову и плечи обратно в кабину.
— Слушай, Степанов, — сказал он водителю, — мужик, кажется, не в себе... Надо его отвезти в Малые Пихты и сдать в фельдшерский пункт. Ты его этак аккуратненько в кузов, через заднюю дверцу...
Головастик не стал сопротивляться, когда водитель, обняв его как родного за плечи, втащил в кузов с брезентовым верхом, усадил на бухту телефонного кабеля, поверх которой был предварительно брошен старый ватник. А через час они сбились с дороги и застряли в болоте. Отчаявшись вытащить вездеход самостоятельно, водитель отправился в ближайший леспромхоз, до которого по карте было не больше трех километров, за трактором. Прошло еще два часа. Сумерки сгустились в ночь. Водитель не возвращался, по рации никто не отвечал, словно не только База, но и все ближайшие милицейские посты вымерли. Не спрашивая разрешения, Головастик перебрался из кузова в кабину, уселся на водительское место и снова закрутил свою шарманку. Полковник терпел-терпел, да и вылез наверх, подышать свежим воздухом.
Полковник мягко опустил крышку люка. Подобрал под себя ноги, а озябшие руки спрятал в карманы кожаной куртки.
Жанка, небось, волнуется, подумал он и сразу же увидел ее, сонную, в любимой им голубой ночнушке, раскинувшуюся на разметанной постели, сладкую...
И вовсе она не волнуется, а дрыхнет себе, видя свои радужные, пока не омраченные возрастными подспудными хворями, сны. Чего волноваться зазря, когда Полковник обещал поутру, и не раньше, быть дома? А до утра пока далеко... Еще медленно наползает из болота туман, просачиваясь сквозь деревья редкого леса, заволакивая отдыхающие после пахоты поля, обвиваясь вокруг опор высоковольтной линии, украдкой облизывая бетон межобластной трассы и стекая в карьер Старого рудника, где темной безмолвной глыбой лежит корабль пришельцев... Полковник тяжело качнулся, вздрогнул и пробудился. Видение замаскированного, словно мобильная баллистическая установка на стартовой позиции, инопланетного корабля было таким отчетливым, что Полковник вскочил на ноги, тревожно всматриваясь в туман.
— Чертов Головастик, заразил своим бредом, — сказал он и рывком отворив верхний люк сполз в кабину.
— ...распасться на группировки и группки, перестать быть единым сообществом, разлететься в разные уголки Вселенной в поисках единственной никогда не надоедающей игрушки — слаборазвитой, не способной к серьезному сопротивлению инопланетной расы...
Полковник открыл бардачок и сразу же обнаружил початую пачку «Примы» — поганых на вкус, но восхитительно сухих папирос. Здесь же была и плоская фляжка, в которой что-то соблазнительно булькало. Сделав несколько затяжек и глотнув жидкости из фляжки, оказавшейся, кстати, не спиртом, а коньяком, Полковник внимательно посмотрел на замолчавшего вдруг Головастика.
— Вот что, брат, — сказал ему Полковник, — ты и впрямь помолчи немного. До рассвета еще часа два, а наверху сидеть холодно. Пока еще нас найдут... Может, ты человек и больной, но должен хоть немного соображать... Я же с ума тут с тобой сойду, и так уже летающие тарелки мерещатся...
Головастик посмотрел на него с удивлением и протянул грязную лапу к фляжке.
— Вот это правильно, — обрадовался Полковник. — Хлебни коньячку, сразу придешь в себя. Эка тебя угораздило: ночью, в чистом поле, почти нагишом...
— Это не летающая тарелка, — откликнулся Головастик, сделав большой глоток и не поморщившись, словно пил воду. — Это модульный транспортник с запасом хода на десять парсек, такие обычно сбрасывают с корабля-матки, которая делает вокруг галактического ядра один оборот примерно в миллион световых годов.
— Да, да, конечно, — пробормотал Полковник.— Я об этом тоже читал, в детстве, правда...
— Этот модуль, — продолжал Головастик, не обращая внимания на сарказм собеседника, — нашел Землю уже на пределе ресурса. Его команде придется ждать прохождения матки вблизи Солнечной системы около тысячи земных лет.
— М-да, застряли ребятки, — сочувственно покачал головой уже слегка захмелевший Полковник, — прямо как мы с тобой. Только им помощи придется ждать, я надеюсь, подоле нашего...
— Они не ждут помощи, — ответил Головастик, — у них достаточно времени для завершения игры.
— Какой такой игры?
— В цивилизацию.
— В какую? — сквозь зевок осведомился Полковник.
— В — вашу, — откликнулся Головастик. — Они не занимаются созданием новых цивилизаций, они вмешиваются в развитие уже существующих, изымая какую-нибудь компоненту или, наоборот, что-нибудь привнося...
— Слушай, брат, — сказал Полковник, — складно у тебя получается. Ты фантастику писать не пробовал?
— У меня другая задача, — без всякого воодушевления ответил Головастик, — я привнесенная компонента. Моя цель извещать людей о ходе, сделанном их противниками. Это игра, когда партнеры знают о каждом маневре друг друга — игра Зрячих.
— Так, значит, ты тут меня все время «извещал», — спросил Полковник, как-то нехорошо трезвея, — а я от тебя наверху прятался?
— Совершенно верно, — согласился Головастик, — тест-программа была активирована при первом же контакте.
— Понятно, и где же эти игроки прячутся? В Центральной Африке? В Антарктиде? Или у нас, на Камчатке?
— Место базирования, — будничным тоном отозвался Головастик, — карьер Старого рудника близ объекта «Сырые Ключи».
— Та-ак, — протянул Полковник, чувствуя, что коньяк выветривается из крови с катастрофической скоростью. — Это же всего в двух километрах отсюда...
Он достал планшетку с картой трехверсткой и сунул ее Головастику.
— Показать сможешь?
— Здесь.
Костлявый палец Головастика уперся в топографически бесстрастный контур, очерчивающий ямину заброшенного карьера.
Нет, брат, решил Полковник, тебя не в больничку надо сдать по возвращении, а в особый отдел. Там разберутся и с тобой, и с пришельцами твоими...
Полковник с сомнением посмотрел на огромную голову гидроцефала, жилистые исцарапанные руки и ссаженные колени, торчащие из-под балахона. Ответный взгляд Головастика был совершенно спокойным и даже безразличным, словно и впрямь принадлежал какому-нибудь инопланетному биороботу.
Засмеют меня в части, с тоской подумал Полковник. Скажут, командир сам из ума выжил, если чокнутого за шпиона принял. Спятил, наверное, от радости, когда Жанка-медичка согласилась за него замуж выйти...
— Слушай, парень, — сказал он. — Ты мне этот модуль показать сможешь? — Головастик кивком показал «да». — Вот и отлично! Все равно тут куковать, пока Степанов трактор пригонит.
Полковник откинул дверцу и выглянул наружу.
— Ого, светает, — крикнул он, — и туман, похоже, рассеивается. Ветерком потянуло...
Вернувшись в кабину, Полковник опять прощупал, молчаливый, как в первые дни творения, эфир; достал из кобуры свой «Стечкин» и проверил обойму — на всякий случай. Потом, порывшись в ящике под сиденьем водителя, извлек комплект почти чистого «хэбэ» и пару растоптанных кирзачей.
— Возьми, переоденься. — Он протянул это «обмундирование» Головастику. — Тебе, может, и все равно, в чем по болотине да суглинку топать, а мне как-то не по себе глядеть на твой внешний вид.
Через пятнадцать минут они покинули завязший по самое днище вездеход и, сверяясь с компасом и картой, выбрали направление. Причем Головастик выглядел теперь не столько сбежавшим из дурдома психом, сколько солдатом-первогодком. Не хватало только пилотки на лысой голове, на которой, впрочем, никакая пилотка бы не удержалась.
— Пошли, — скомандовал Полковник, и они запрыгали по кочкам, выискивая места посуше, но придерживаясь главного направления.
Ветерок становился все крепче и напористей, туман расползался грязными клочьями, возвращая украденное пространство. Ход со стороны человечества в галактической «игре Зрячих» был сделан.
3
— Странно, что вы не пишите фантастики, — задумчиво проговорила Катя, когда Берестов закончил свой рассказ.
— Писал когда-то, — признался он. — В студенческие годы и исключительно — в стол.
— И напрасно, — искренне огорчилась она. — Зарываете талант.
— Может быть, — не стал спорить Берестов, — времени жалко. Ни одной свободной минуты.
— А на что же вам его не жалко? — с обидой в голосе спросила Катя. — Читать беллетристику вам некогда, писать — тоже... На женитьбу вы тоже не найдете свободной минуты?
— На женитьбу? — переспросил он.
— Ох, простите, Гелий Аркадьевич! — спохватилась она. — Это было бестактно с моей стороны.
— Нет, отчего же... — проговорил Берестов и добавил решительно: — На нашу с вами свадьбу я бы нашел время.
Катя вспыхнула, высвободила руку из-под локтя собеседника.
— Прежде всего, — сказала она, — следовало бы поинтересоваться — найдется ли свободная минутка у меня!
— Тогда разрешите поинтересоваться, — не растерялся Берестов.
— Я подумаю, — отозвалась Катя, развернулась на каблуках и зашагала вдоль аллеи к заветной все еще свободной скамейке.
Старший научный сотрудник Института космических исследований с удовольствием полюбовался ее походкой, озабоченно взглянул на часы и направился к зданию бывшего Купеческого собрания, где и располагался Нижнеярский филиал московского ИКИ. Воскресенье для того и существует, чтобы поработать в тишине и покое. Дома Берестову не работалось, как ни странно — мешала обыденность обстановки квартиры в панельной пятиэтажке, где за стеной гоняют по кругу пластинки с модными шлягерами. А в институте старинные толстые звуконепроницаемые стены, солидные дубовые столы, обитые зеленым сукном, витражи в окнах с декоративными элементами на сюжеты народных сказок — память об эпохе русского модерна.
Берестов почти бегом ворвался в институтский вестибюль, поздоровался с вахтером Суворовым, посмотревшим на него осуждающе. В законный выходной следует сидеть дома, ну или рыбку удить на речке. Правда, в такую жару рыба клюет плохо. Ушла на глубину, где водичка прохладнее. Ну что ж, рыба ищет где глубже, а человек — где лучше. Неужто лучше торчать на работе? Нет, не понимал вахтер Суворов такого энтузиазма. Будь его воля — напрочь запретил бы всем этим физикам-шизикам злостно нарушать трудовое законодательство.
Не чувствуя на себе осуждающего вахтерского взгляда, сэнээс Берестов взлетел по мраморной купеческой лестнице, отворил дверь своего кабинета. День начался с удачи. Он встретил в парке Катю Сигнаевскую и пусть в шутливом разговоре, но все же дал понять ей, что она давно нравится ему. Нравится с того самого дня, когда он впервые пришел в редакцию Нижнеярского книжного издательства с рукописью научно-популярной книжки под неудобоваримым названием «Млечный путь как объект астрофизических исследований», которое в издательстве предложили заменить на куда более звонкое, в духе времени, «Здравствуй, Галактика!».
Едва Берестов уселся за свой стол, раздался телефонный звонок.
— Здравствуй, Галактика... — пробормотал он, подняв трубку.
«Товарищ Берестов?» — осведомились на том конце провода жестким военным голосом.
— Так точно, товарищ генерал! — рявкнул астрофизик, вытягиваясь по стойке смирно.
«Не валяйте дурака, Гелий Аркадьевич, — не принял шутки Привалов. — Попрошу выслушать внимательно».
— Слушаю вас, Сергей Валерьевич.
«Недавно полученные данные позволяют предположить, что у нас "гость"... Гм, по теме ноль ноль семнадцать. Как поняли?..»
— Вас понял, — внезапно севшим голосом произнес Берестов. — Траектория?
«Вероятно, пролетная... Ожидаемый перигелий около миллиарда километров, афелий— порядка трех...»
— Угловая скорость?
«Угловую скорость, прецессию и прочее — все узнаете завтра! — отрезал генерал. — Жду вас на объекте не позднее шести часов утра. Отбой».
Положив трубку, сэнээс круглыми от изумления глазами уставился на витязя, отрубающего последнюю голову несчастному Змею Горынычу. Солнечный свет беспрепятственно пронизал и витязя и Змея, цветными пятнами расплываясь на зеленом сукне стола. Легче всего было заподозрить звонившего в банальном розыгрыше, но, во-первых, Берестов хорошо знал этого человека, а во-вторых, должность, которую тот занимал, не позволяла ему так плоско шутить. А значит, все, что он сказал, — чистая правда. Если бы Привалов сообщил о находке обломков Ноева ковчега или о втором пришествии Иисуса Христа,— Берестов воспринял бы это гораздо спокойнее. Может быть, потому, что не искал Ноева ковчега и не ожидал второго пришествия. Иное дело — событие по теме 0017...
Пятнадцать лет своей сознательной жизни Гелий Аркадьевич потратил на ожидание этого события. Правда, ожидание было деятельным, полным надежд, разочарований, бессонных ночей, когда прислушиваешься к межзвездному эфиру, к радиоголосам ближних планет, дальних солнц и сверхдальних квазаров, просеиваешь сухой песок цифири в надежде, что мелькнут золотые крупинки нового откровения. А началось все в конце пятидесятых, когда аспирант мехмата Нижнеярского государственного университета Гелий Берестов опубликовал в реферативном факультетском журнале довольно дерзкую и самонадеянную статью. Впрочем, приведенные в статье данные были абсолютно надежными, ибо получены в Бюракане молодым астрономом Виктором Владимировичем Крогиусом под руководством самого Амбарцумяна. К тому же они были подтверждены другими обсерваториями.
Дерзость аспиранта Берестова заключалась в сделанных им выводах, в интерпретации этих надежных данных. На некоторое время Гелий стал популярен среди факультетской молодежи и ходил гоголем, но потом появилась статья, автор которой не сомневался в наблюдениях и расчетах, однако весьма убедительно опровергал выводы. Точнее сказать — разгром был полный. Берестов на некоторое время даже впал в отчаяние. Ему казалось, что научная карьера, начатая едва ли не со школы, оборвалась на взлете. И вот однажды его вызвали к декану. Ничего хорошего аспирант от этого вызова не ждал и потому поплелся к начальству как на Голгофу.
В кабинете, где за стеклами старинных шкафов блестели позолоченные корешки астрономических атласов столетней давности, а на стенах висели карты Марса, исчерченного несуществующими каналами, его ждал незнакомец. С первого взгляда Берестов определил, что перед ним военный, хотя тот и был в штатском. На несколько мгновений аспирант почувствовал себя невесть в чем виноватым. Исключительно рефлекторно. Может, он, сам не зная, где и когда, прикоснулся к запретному? А вдруг те самые злополучные данные вовсе не относятся к излучениям нестационарных галактических объектов, как он наивно полагал? Крогиус зацепил антенной телеметрию разведывательного спутника, а Берестов раструбил об этом в факультетском журнале. На лицо преступный сговор с целью разглашения военной тайны... Да нет, чепуха, никакой спутник не станет работать в этой полосе частот. Здесь что-то другое.
— Гелий Аркадьевич Берестов? — осведомился незнакомец жестким командным голосом.
— Так точно! — отчеканил аспирант, всего лишь год назад отслуживший срочную.
Военный в штатском усмехнулся, буркнул:
— Вольно, — и тут же потребовал: — Ваши документы!
Берестов протянул ему аспирантский билет.
— Пожалуйста!
Гость внимательно сличил фотографию в билете с лицом предъявителя. Вернул. Хозяйским жестом, как будто находился в собственном кабинете, предложил аспиранту садиться.
— Моя фамилия Привалов, зовут Сергей Валерьевич, — представился он. — Я хочу предложить вам работу.
— Какую? — спросил аспирант.
— Об этом, Гелий Аркадьевич, вы узнаете, если согласитесь стать нашим сотрудником.
— Сотрудником — чего?
— Института космических исследований, — ответил военный. — В Нижнеярске открывается его филиал.
У аспиранта кафедры астрофизических исследований перехватило дыхание.
— В каком качестве? — сипло выдавил он.
Привалов усмехнулся.
— Ну, сами понимаете, Гелий Аркадьевич, что ни отдел, ни обсерваторию я аспиранту предложить не могу... Для начала — младшим научным сотрудником в моей группе.
— Я согласен! — поспешил сказать Берестов. — Кем угодно — даже уборщиком.
— Ну-у, это было бы слишком расточительно, — отозвался Привалов. — Мы ждем от вас куда более впечатляющих результатов, нежели чисто вымытые полы...
Сергей Валерьевич Привалов, который на тот момент был всего лишь полковником, немного слукавил. Свежеиспеченному мэнээсу пришлось заниматься всем подряд, включая сухую и влажную уборку. В те годы на объекте «Сырые Ключи» многое делалось руками научных сотрудников. Особенно в специальных помещениях, куда не допускались ни солдаты военного гарнизона, охранявшие «техническую позицию», ни вольнонаемные сотрудники, обслуживающие хозяйственно-бытовые нужды затерянного в таежных дебрях научного городка.
Дни, проведенные бывшим аспирантом в тесных, до отказа набитых аппаратурой комнатках были самыми счастливыми в жизни Гелия, постепенно превращавшегося в Гелия Аркадьевича, кандидатскую диссертацию которого засчитали за докторскую. Сенсационное выступление на Бюраканском симпозиуме по проблемам поиска внеземных цивилизаций, поездки за границу, личное знакомство с Шепли, Джинсом, Хойлом, Брауном, наконец — Государственная премия, пусть и полученная в составе коллектива,— весь этот стремительный взлет научной карьеры не испортил характера бывшего аспиранта.
Берестов остался все тем же трудягой. Правда, в Сырых Ключах он бывал все реже: навалилась груда теоретической работы. Слишком большой роскошью было использовать доктора физматнаук в качестве простого техника-наблюдателя даже на крупнейшем в Евразии радиотелескопе. Большую часть своего рабочего, да и личного времени он проводил теперь в Нижнеярске, на главной базе филиала ИКИ. Сюда стекались данные, полученные не только в Сырых Ключах, но и на других «технических позициях», ожерельем охвативших предгорья Великоярского хребта. И эти данные нужно было успевать обрабатывать.
Теперь в распоряжении Берестова был целый отдел. Молодые, задорные, как и сам он, ребята и девчата не жалели сил, вкалывали с утра до ночи. Порой приходилось разгонять их по домам под угрозой увольнения. Самого завотделом разгонять было некому. В отличие от вахтера Суворова, директор института, академик Лаврович, на такие нарушения трудового кодекса смотрел сквозь пальцы. Более того — негласно поощрял. А уж подводить Павла Ивановича в чем бы то ни было — большой грех. Не перед богом — наукой! Впрочем, наука и была их богом. Берестов старался не подводить. Особенно в это лето, когда от жары преждевременно высохли и облетели листья в парке, за городом горели торфяники, душная мгла окутывала улицы и проспекты Нижнеярска.
Каждое утро липкий от пота сэнээс Берестов поднимался со спальника, расстеленного прямо на полу, и брел в ванную. Вода, которой полагалось быть холодной, едва ли не обжигала, да и текла вялыми струями, несмотря на выкрученный до упора кран. После омовения Берестов пробирался на кухню, извлекал из холодильника ледяную минералку и пил ее, стоя перед открытой дверцей, словно впрок старался промерзнуть до костей. О завтраке не могло быть и речи, Берестов лишь брал с собой загодя приготовленные бутерброды, натягивал легкие полотняные брюки, рубашку-сетку, сандалии и, нахлобучив подаренный светилом мировой астрофизики Грегори Брауном стетсон, выкатывался из квартиры.
Город напоминал прифронтовую зону, а Берестов хорошо помнил, что это значит, хотя войну застал лишь ребенком. Не оставалось ничего другого, кроме как терпеть до самого института, где, благодаря неусыпной заботе зама Лавровича по административно-хозяйственной части, исправно работали кондиционеры. И все-таки мысли старшего научного сотрудника не занимали ни зной, ни пожары, ни затянутый торфяной гарью город. Трясясь в битком набитом автобусе, вышагивая по чахлой аллее преждевременно пожелтевших лип, ныряя в блаженно-прохладный холл институтского особняка, Берестов видел внутренним взором сверкающую спираль Галактики: ее голубые, красные, желтые солнца, гиганты и карлики, мглистые облака туманностей, черные ловушки коллапсаров, большие и малые, невидимые с Земли планеты.
Это неотступно преследующее его видение было полно смысла. До сегодняшнего дня Берестов, пожалуй, был единственным ученым Земли, да что там ученым — единственным человеком на планете, который с высокой степенью достоверности знал, что среди этого хаоса мертвой материи должны быть и жизнь, и разум. Много жизни и разума — целый пояс миров, огибающих галактическую спираль там, где скорости звездного диска и спиральных рукавов совпадают. Планетные системы, что находятся внутри коротационной зоны — узкого кольца, точнее, тора радиусом двести пятьдесят парсек, — в процессе движения вокруг галактического ядра периодически то входят внутрь спиральных рукавов, то покидают их. И поскольку в спиральных рукавах происходят бурные звездообразовательные процессы, образующие жесткое излучение, попадание в них губительно для обитаемых планет.
Из чего следует логический вывод, что с высокой степенью вероятности выживают только миры, реже прочих проникающие в эти рукава. А следовательно, чем дальше они находятся от центра Млечного Пути, тем больше у них шансов в процессе естественной эволюции стать колыбелями жизни и разума. И даже при самых скромных подсчетах таких планет в коротационной зоне должно насчитываться несколько тысяч. И из этих тысяч — несколько сотен способны породить разумных существ. А из этих сотен несколько десятков поднимутся до цивилизации космического масштаба. И если все расчеты верны, а логика рассуждений безупречна, то прямо сейчас, когда он, старший научный сотрудник Гелий Берестов, сидит, скорчившись над своими записями, прямо у него над головой проносятся совершенные межзвездные корабли пришельцев, которые, уж конечно, знают о существовании разума на Земле и вот-вот готовы вступить с ним в Контакт.
Неужто и в самом деле проносятся?.. Не один ли из них прямо сейчас с чудовищной скоростью пересекает Солнечную систему? Пять лет назад в Нижнеярский филиал ИКИ поступил заказ Министерства обороны. Было поручено обосновать либо опровергнуть возможность присутствия инопланетных кораблей в околоземном пространстве. В документах этот проект шифровался как тема ноль ноль семнадцать. Мало кто из ученых, принимавших в нем участие, всерьез к нему относился, но военные щедро финансировали попутные фундаментальные исследования и с этим нельзя было не считаться. Эх, Привалов, Привалов... Мог бы и поподробнее. Проклятая секретность. Ничего, завтра я из них душу вытрясу...
4
Нетерпение снедало его, хотелось все немедленно бросить и кинуться в Сырые Ключи, но Берестов не дал себе воли. Если был генерал Привалов считал, что сэнээсу Берестову необходимо прибыть на объект сегодня, он бы так и сказал. Да и машину прислал бы. Посему нечего корчить из себя отрока на первом свидании. Сказано — утром, значит, утром. А пока следует сделать то, что давно собирался, — переписать набело основные выводы и расчеты. Берестов вздохнул, вынул из ящика стола заветную общую тетрадь в черном коленкоровом переплете, открыл на первой странице, вставил чистый листок в каретку пишущей машинки и затарахтел по клавишам. Когда снова раздался телефонный звонок, он вздрогнул. Невидящим взором обвел комнату, с удивлением обнаружив, что за окном уже темно, а в черном стекле отражается включенная настольная лампа и уже слегка одутловатая физиономия Гелия Аркадьевича Берестова, старшего научного сотрудника, руководителя астрофизического отдела Нижнеярского филиала столичного Института космических исследований. Звонок повторился. Берестов снял трубку, ожидая вновь услышать голос Привалова.
«Берестов?» — неласково осведомилась трубка голосом вахтера Суворова.
— Он самый, Федор Степаныч!
«Долго еще будете заседать? Двенадцатый час уже. Через пять минут обесточиваю отдел».
— Уже ухожу...
«То-то же...»
Берестов положил трубку, со вздохом сложил приятной тяжести стопку страниц будущей монографии в картонную папку, сунул ее вместе с тетрадью в стол. Поднялся, погасил лампу, вышел из кабинета, не забыв запереть дверь на ключ. Шаги его гулко раздались по длинному полутемному коридору старинного здания. На выходе вахтер принял ключ, проследил, чтобы припозднившийся сотрудник правильно поставил в журнале время ухода и не забыл расписаться.
— И чего сидеть, спрашивается... — проворчал старик. — Не спится, так гуляй с девушками... Ночь-то какая...
— Спокойной ночи, Федор Степаныч!
Берестов не стал говорить, что гулять ему пока не с кем, но какое вахтеру до этого дело?
Тяжелая остекленная дверь хлопнула у сэнээса за спиной. С головой накрыл одуряющий аромат цветущей липы. В просветах между листьями сверкали звезды. Берестов и не заметил, что к ночи дымная мгла над городом успела окончательно рассеяться, жара спала и даже ощутимо потягивало холодком. Зябко поежился, охлопав себя ручищами по почти голым плечам, сбежал по вытертым ступеням с крыльца. Зашагал по институтской аллее к остановке автобуса и, только очутившись на пустынной улице, сообразил, что автобусы давно не ходят. Хорошо бы поймать такси, да только, где ты его сейчас найдешь? Прикинул, что если спуститься к реке и пройти вдоль причала до моста, можно сократить дорогу домой на полчаса, не меньше.
Берестов решительно свернул к набережной. Собственно, набережной ее назвать было трудно — дощатые мостки, шаткие перила. Внизу, у деревянных свай, пришвартованы баржи с песком. Вечерами, а тем более — ночью, горожане избегали этого места. Оно почти не освещалось, поэтому легко было нарваться на хулиганов, но Берестов встречи с ними не опасался. Все-таки метр восемьдесят ростом, косая сажень в плечах, кулаки. Первый разряд по боксу. Широкая пшеничная борода придавала сэнээсу скорее разбойничий, нежели интеллигентный вид. Поэтому, когда в темноте впереди появился некий неясный силуэт, Берестов даже не замедлил шага. В призрачном свете фонарей на том берегу лишь бегло рисовалась странная, чуть перекошенная фигура, которая плохо сочеталась с мягкой бесшумной походкой. Внезапно Берестов почувствовал острое желание дать деру, но взял себя в руки, намереваясь миновать неизвестного встречного неспешным, полным достоинства шагом. Не получилось. Неизвестный сделал неуловимое взглядом скользящее движение вбок и перегородил старшему научному сотруднику дорогу.
— Разрешите пройти! — немного более высоким, чем следовало, голосом произнес Берестов.
— Простите! — сказал прохожий. — Мне нужны вы!
— Именно я? — опешил Берестов.
— Да. Вы. Я читал вашу книгу.
— Так вам нужен автограф?.. А вы не находите, что выбрали неподходящую минуту, а главное — место для этого?
— Автограф? — недоуменно переспросил неизвестный. — Что это такое?
— Нашли время шутки шутить. — Берестов демонстративно поднес запястье к глазам, пытаясь разглядеть расположение минутной стрелки на слабо фосфоресцирующем циферблате. — Кажется, пятнадцать минут первого...
— Времени мало, — согласился неизвестный.
— Ну вот видите, вы и сами все понимаете. Через неделю у меня запланирована встреча с читателями в Доме культуры ученых, вот туда и приходите. Получите свой автограф.
— Неделя — это очень много, — с явственным отчаянием в голосе произнес «собиратель автографов».
— Что значит — много? Для кого?
— Для меня... И для вас. Поймите, они пройдут примерно в пяти астрономических единицах от орбиты Земли. Посадка не планируется. Если не подать сигнал первого августа, в девять тридцать по Гринвичу они пересекут Систему и уйдут в направлении Теты Персея...
Сумасшедший «тарелочник», догадался Берестов. С некоторых пор их немало развелось в стране. А все сенсационные, черт бы их побрал, публикации в популярных молодежных журналах. Баальбекская веранда, Петрозаводское диво, рисунки в пустыне Наска... Горстка подлинных фактов, невежественные домыслы плюс нежелание заниматься скучными повседневными земными делами — вот тот взрывоопасный коктейль, туманящий рассудок в остальном вполне здравомыслящих людей. А с другой стороны, наш брат ученый тоже виноват — редко берется за перо, дабы растолковать этим малахольным всю потрясающую воображение сложность научной стороны проблемы поиска внеземных цивилизаций.
Вот сказать сейчас этому чудаку, что сутки назад радиообсерватория в Сырых Ключах зафиксировала прохождение в миллионах километров от орбиты Земли космического тела, предположительно искусственного происхождения, и посмотреть на его реакцию. Поверит! На слово поверит, без всяких доказательств. Вот в чем беда... Постой-ка, а что это он там балаболил о пяти астрономических единицах? Это же порядка восьми ста миллионов кэмэ... Практически — перигелий приваловского «гостя»... Забавное совпадение? Не очень забавное, если учесть уровень секретности темы ноль ноль семнадцать. Берестов понял, что не отпустит чудака «тарелочника», покуда не убедится, что это лишь безобидный сумасшедший.
— Как вас зовут, любезный?
— Мишей... — отозвался тот, и тут же уточнил: — Михаил Васильевич Скоробогатов.
— Хорошо, Михаил Васильевич, — сказал Берестов. — Несмотря на поздний час, я уделю вам некоторое время. Если хотите, прогуляемся немного, а по дороге поговорим. Если вы не торопитесь...
— Вы мне поможете?
— Для начала мне нужно разобраться в сути вашей проблемы, — дипломатично уклонился от прямого ответа старший научный сотрудник. — Вы кто по специальности?
— Учитель физики и математики Малопихитинской средней школы.
Из Малых Пихт? Любопытственно... Кстати, они же неподалеку от объекта «Сырые Ключи» находятся. Правда, по другую сторону хребта, но все же... Может, оттуда и утечка?
Они двинулись вдоль набережной. Только сейчас сэнээс Берестов обратил внимание, что у малопихтинского учителя за плечами объемистый рюкзак, и по виду — очень тяжелый. Тем не менее, «тарелочник» нес его без особого напряжения. Значит, обладал немалой физической силой. Берестов всегда одобрял людей интеллигентных профессий, не пренебрегающих физическими упражнениями — сам был из таких, — поэтому поневоле проникся к собеседнику уважением.
— Понимаете, Михаил Васильевич, — начал Берестов, старательно подбирая слова, — проблема контакта с внеземными цивилизациями, несмотря на свою гипотетичность, весьма важна для развития науки. Моделируя возможные его варианты, мы...
— В контакте нет никакой проблемы, — бесцеремонно перебил его Скоробогатов. — Давно разработаны универсальные семантические таблицы, в которых учтены физиологические, культурные, исторические, эволюционные и прочие особенности шестидесяти шести известных в Галактике разумных видов. Благодаря этим таблицам можно подобрать ключ к любому языку. И неважно, использует ли разумное существо акустические, визуальные, тактильные, или иные способы передачи информации.
— Что ж, вполне допускаю, что высокоразвитая цивилизация, а тем более сообщество цивилизаций могли бы разработать нечто подобное, — откликнулся старший научный сотрудник, решив не обращать внимания на закидоны «тарелочника». — Наверное, вы слыхали, что универсальный космический язык пытались разработать и у нас на Земле...
— Вам он известен?
— Знаком ли я с теорией линкоса? Разумеется.
— Хотите опробовать его на практике?
— В смысле — поговорить на нем? — переспросил Берестов. — Это невозможно. Линкос — математическая абстракция, основанная на гипотезе, что законы природы и их численное выражение универсальны для всей Вселенной, а следовательно, любое развитое разумное существо поймет смысл нашего послания, если оно закодировано именно этими универсальными понятиями.
— Тогда вы немы для Галактического Сообщества, — произнес малопихтинский учитель так безапелляционно, словно вынес не подлежащий обжалованию вердикт. — Но я мог бы помочь вам обрести речь...
Все-таки — сумасшедший, подумал астрофизик, испытывая одновременно и облегчение и грусть. Было бы забавно случайно встретить посреди ночи пришельца, этакого Головастика, избравшего субъектом Контакта старшего научного сотрудника Берестова. Однако чудес не бывает. Нужно плавно закруглить разговор, тем более что завтра... вернее — уже сегодня рано вставать. Что бы ему сказать такое, не обидное и в то же время не оставляющее надежды на продолжение разговора? Грубить не хочется. Все же энтузиаст Контакта, а не уныло-агрессивный алкаш, какие обычно встречаются по ночам в таких вот закоулках.
— Вы так и не ответили мне, — снова заговорил «энтузиаст Контакта».
— Простите?
— Я спрашивал — поможете ли вы мне?
— Чем именно?
— Нужно подать сигнал бедствия киркилийскому рейдеру, пересекающему внешние границы Солнечной системы...
О господи, в гипотезе которого я не нуждаюсь! Похоже, придется все-таки грубо прервать этот несколько затянувшийся обмен мнениями.
— И кто же, по вашему, терпит бедствие, Михаил Васильевич? — спросил Берестов, по давней привычке скрывая иронией нарастающее раздражение.
— Я, товарищ Берестов, — откликнулся Скоробогатов, явно не уловив ни иронии, ни раздражения. — Около года назад, в силу обстоятельств, я оказался на Земле, но обязан вернуться...
— Так я и думал! — с готовностью подхватил сэнээс. — Вы — пришелец. Потерпели кораблекрушение и теперь вынуждены выдавать себя за учителя физики школы в таежном поселке...
— Нет. Меня депортировали на Землю как представителя расы мыслящих млекопитающих, не входящих в Галактическое Сообщество.
— Где-то я уже читал об этом... То ли у Лема, то ли у Стругацких...
— Эти низкие лжецы, — с неожиданной яростью прорычал Скоробогатов, — не могли написать об этом. Они не знакомы со мною.
— Да уж, — хмыкнул Берестов. — Куда им... Только я, скромный нижнеярский астрофизик, удостоился такой чести.
— Вы не верите мне? — с детской обидой в голосе спросил малопихтинский учитель.
— Представьте себе — нет! Я тот самый Фома Неверующий, которому требуется вложить персты в раны господни, дабы уверовать. Рассказать можно что угодно! Вы докажите!
— Доказать?!
— Да! И если доказательства будут исчерпывающими, я, так и быть, постараюсь помочь вам.
— Хорошо, я попробую...
— Сгораю от любопытства!
— Попробую... — повторил Скоробогатов. — Правда, я не очень хорошо это умею делать... Мозг млекопитающего плохо приспособлен для восприятия невербальной информации.
— А вы напрягитесь! — подзадорил его Берестов.
— Густой, словно молочный кисель, туман обступал со всех сторон, — начал «тарелочник».— Сухие метелочки камыша то там, то сям выглядывали из редких разрывов в его почти монолитном теле. Их можно было принять за султаны на шлемах неприятельских солдат, подкрадывающихся к застрявшей в болоте машине. Полковнику отчаянно хотелось курить — нервы требовали успокоительного никотинового яда, но сигареты набухли влагой и расползались в пальцах...
— Подслушивали?! — взъярился сэнээс. — Шли по пятам и запомнили слово в слово!
— Нет, это хранится у вас в памяти, — отозвался его собеседник. — Но если и это вас не убеждает, я попробую прочесть другой эпизод из ваших воспоминаний...
— Валяйте! — разрешил Берестов. — Только учтите: если и этот, как вы выражаетесь, эпизод хотя бы теоретически мог быть вами подслушан, я немедленно прекращаю наш нелепый разговор, который и так уже отнял у меня слишком много времени.
— Слушайте... Моя фамилия Привалов, зовут Сергей Валерьевич. Я хочу предложить вам работу... Какую?.. Об этом, Гелий Аркадьевич, вы узнаете, если согласитесь стать нашим сотрудником... Сотрудником — чего?.. Института космических исследований. В Нижнеярске открывается его филиал... В каком качестве?.. Ну сами понимаете, Гелий Аркадьевич, что ни отдел, ни обсерваторию я аспиранту предложить не могу. Для начала младшим научным сотрудником в моей группе... Я согласен! Кем угодно — даже уборщиком...
Учитель физики и математики умолк, выжидательно заглядывая старшему научному сотруднику в лицо. Они уже покинули темную набережную, и теперь в свете уличных фонарей Берестов отчетливо видел, как сужаются и расширяются зрачки в глазах его странного собеседника. Сказать, что сэнээс был ошеломлен, значит ничего не сказать. Этот чокнутый «тарелочник» еще мог быть свидетелем того, как автор научно-популярной книжки «Здравствуй, Галактика!» вешает лапшу на уши прелестной сотруднице редакции, но предположение, что он же тайком присутствовал при разговоре с полковником Приваловым, состоявшемся почти двадцать лет назад, выходило за рамки разумных допущений.
Кто же он, этот малопихтинский учитель-телепат, если не сумасшедший? Ловкий иностранный шпион или в самом деле — космический пришелец? Какое из этих двух предположений наименее вероятно? Если шпион, зачем же вести себя таким странным образом? А если — пришелец?.. Но это же не рассказец в «Технике — молодежи»! Это реальная жизнь, сложная, по-своему увлекательная, но бесконечно далекая от телепатии, летающих тарелок и затерянных в Малых Пихтах инопланетян. Что ему сказать? Сделать вид, что раны в руках господних не настоящие? Заманить в ближайшее отделение милиции и сдать на руки дежурному?
— Милиция не поможет, — сказал «пришелец». — Следите внимательно...
Он скинул рюкзак, глухо брякнувший об асфальт, и... исчез. Берестов и ахнуть не успел, как Скоробогатов появился у него за спиной. Хлопнул по плечу. Принимая игру, сэнээс стремительно обернулся, чтобы нанести сопернику удар в плечо, но кулак его пронзил пустоту, и боксер-перворазрядник едва удержался на ногах. А соперник снова оказался у него за спиной и снова хлопнул по плечу. Тогда Берестов разозлился не на шутку и атаковал уже по-настоящему, как на ринге. Увы, куда бы он ни бросался, пудовые кулаки его месили только прохладный ночной воздух.
— Сдаюсь! — крикнул он невидимому сопернику, когда почувствовал, что выдыхается.
Размазанный, словно теплое масло по хлебу, силуэт сгустился в нелепо перекошенное тело Михаила Васильевича Скоробогатова. Он даже не запыхался.
— Что это такое? — спросил Берестов. — Самбо? Дзюдо? Джиу-джитсу?
— Субакселерация, — ответил малопихтинский учитель.
— И кто же вас этому научил?
— Четырехглазый... — не слишком понятно объяснил Скоробогатов. — Он был превосходным бойцом, хотя и редкостным гадом. Фашистом. Я не плакал, когда пластун-мимикроид на Салахаре сожрал его вместе с портупеей...
— Ладно-ладно, — отмахнулся сэнээс. — Считайте, что убедили. Хотя это и полный бред... Что вы там говорили о сигнале бедствия?
— Я сообщу вам частоту и код, — сказал пришелец. — Передать нужно будет не позднее девяти тридцати по Гринвичу. Повторять сигнал с интервалом в тридцать секунд до тех пор, пока не получите подтверждения.
— Как я узнаю, что это подтверждение? — спросил Берестов.
— Оно будет передано на той же частоте и тем же кодом, но прочитанным наоборот. Если вы знаете линкос, вы поймете.
— Допустим, я проделаю все эти манипуляции. Каким образом я смогу вам сообщить о полученном подтверждении?
— Если подтверждение придет, ровно через трое суток, после его получения, киркилийский рейдер выйдет на точку рандеву. Я буду готов его встретить.
«Рискнуть, что ли? — подумал Берестов.— Только что я скажу генералу? Скажу, что хочу попробовать установить радиоконтакт с "гостем". Позволит ли?.. Посоветоваться с Борькой Старыгиным, разве... Коль уж он у нас особый отдел... И если поддержит, пойду к генералу. Все-таки чертовски рискованно привлекать к себе внимание сверхцивилизации... А с другой стороны, мы этим занимаемся с шестидесятых. Зачем же упускать шанс, который может не повториться в ближайшие сто лет. А если этот субакселерат из Малых Пихт окажется все же сумасшедшим, а они, говорят, являют порой чудеса ловкости, то... ничего не произойдет. "Гость" беспрепятственно покинет Солнечную систему, а нам останется только щупать его локатором сверхдальнего обнаружения, до конца дней своих ломая голову над вопросом: был ли это и в самом деле корабль пришельцев или все-таки громадный железно-никелевый внесистемный астероид?..»
— Уговорили, Михаил Васильевич, — сказал астрофизик. — Давайте вашу частоту и код.
Продолжение следует...