Хочу изобразить людей, с которыми я встречался
Если кто не узнал человека на моём рисунке, так это Александр Зиновьев. И совсем маленький о нём текст
…Я вспомнил, как мы приглашали сотрудничать в своём журнале Александра Зиновьева. Он тогда только-только вернулся из своей неметчины. Приглашать его выпало мне, поскольку я сам и инициировал эту идею. Я, конечно, несколько взволнован был честью, которую самолично и взвалил на себя. С диссидентом и мнимым нашим врагом такого ранга мне до той поры дел иметь не приходилось. Я не знал даже, на каком языке мы говорить будем. В прямом и переносном смысле.
Короче, он задал мне следующий вопрос, который, как я и понял, должен был решить всё дело:
— А кто с вами сотрудничает?
Тут я, конечно, все козыри и открыл.
—У нас в авторах Виктор Астафьев, Валентин Распутин. У нас Солженицын только что напечатался…
— Ну, это всё фигуры второго плана, — сказал Зиновьев в трубку, чем сильно меня расстроил. Мне стало стыдно за журнал, с которым не сотрудничает ни одна фигура первого плана.
— Ну, так вот мы и хотели…
Я замялся, не сообразив, чем закончить фразу, но этого оказалось достаточно. Я теперь тешу себя надеждой, что всё это — судьба. Я встретил Зиновьева в трудное для него время. Тешу себя и тем, что с помощью моей появилась у него, как показалось мне, творческая отдушина. Он написал для нашего журнала несколько блестящих статей, которые бы следовало собрать отдельной книгой. Он, кстати, был оригинальный художник-график, очень остроумно иллюстрировал свои статьи... Он даже написал предисловие к моей книге о Сталине. Свойство написанного им было и остаётся таковым, что способно открыть глаза и ослепшему веку...
Теперь о некоторых фигурах второго плана. В отношении одной, по крайней мере, Зиновьев не ошибся.
На моих глазах происходила грандиозная для такой личности, драматичная ломка воззрения, он переосмыслил то, что произошло с ним. В конце жизни Александр Зиновьев почувствовал себя обманутым. Он раскачивал на потеху другим лодку, она перевернулась с его немалой помощью. Но результат оказался совершенно не тот, каким представлялся. Мир не стал лучше с уходом страны, с которой он враждовал. Я запомнил, как говорил он: мне очень жаль, что так вышло, — я целился в СССР, а вместо этого попал в Россию. Меня может оправдать только то, что я делал всё искренне…
Солженицыну подобное никак в голову прийти не могло. Он умирал, скорее всего, счастливым и довольным собой. Он никогда не пожалел, во всяком случае, печатно, о том, что рухнула ненавидимая им держава, а Россия из под её развалин явилась покалеченной и недужной. Нелечимые эти травмы останутся до той поры, пока она будет жива. Тут, конечно, Солженицын — человек второго и последнего плана…