Маленький трехлетний мальчик горько плакал. Мама вела его рано утром в садик. Вела сквозь дождь, весеннюю слякоть, увязшие в глиняном раскисшем месиве автомобили. Из-под зонтика капало, в натирающих резиновых сапогах похлюпывало, а дома остался любимый зайчик. Маленький трехлетний мальчик горько плакал, смешивая слёзы с дождем. Впереди его ждал долгий-долгий день без мамы, с пенками в кипяченом молоке и вредный Ваня. И он ничего не мог изменить.
Маленький десятилетний мальчик горько плакал. Он стоял у доски и должен был рассказывать свою часть реферата, который целый месяц готовил с девочкой. Она уже бодро оттарабанила свою часть, а он свою – забыл. В голове было пусто-пусто, только шумно стучало в ушах, а во рту закипала пустыня. Учитель осуждающе-терпеливо перелистывал журнал, посматривая из-под очков. А в классе стояла гулкая тишина, и пятьдесят глаз ожидающе и не отрываясь смотрели на мальчика. А он плакал, и все это видели. И он ничего не мог изменить.
Маленький семнадцатилетний мальчик горько плакал. Они с другом сидели в парке на скамейке. Был веселый летний день. Солнце дразнилось из-под кружева листвы, шумел, переливаясь хрустальной радугой, водопад, малиновым негромким звоном плыл над парком церковный колокол. А мальчик плакал. Только что мимо прошла его любимая девочка. Яркая, как солнышко, веселая, как водопад и легкая, как тихий звон самого маленького колокольчика. Мальчик сначала увидел ее и засмеялся от счастья, а потом понял, что она идет под руку с другим. Он заплакал, но никто этого не увидел. Его первая любовь ушла от него. И он ничего не мог изменить.
Маленький двадцатичетырехлетний мальчик горько плакал. Его отец умирал от рака, а у мальчика заканчивался отпуск и нужно было возвращаться обратно в часть. Мальчик ходил в темно-красное кирпичное здание военкомата, приносил белую справку с синей печатью. И просил продлить ему отпуск «по семейным обстоятельствам». Но зеленая форма, которая сидела за коричневым полированным столом лишь хмурила густые серые брови из-под высокой фуражки и покачивала черной глянцевой ручкой: не положено. И теперь мальчик третьи сутки ехал в длинном синем поезде и плакал, хотя этого никто не видел. Отца похоронили без него. И он ничего не мог изменить.
Маленький сорокапятилетний мальчик горько плакал. Один, в большой кухне большой квартиры. Жена давно спала на большой кровати в их большой спальне, смешно выставив одну ногу из-под большого одеяла. Его сердце всегда нежно щемило, когда он видел эту беззащитно-одинокую розовую пятку. Но сегодня мальчик горько плакал на кухне, смешивая слезы с глотками коньяка. Его единственная дочь вышла замуж. За надежного, большого, сильного, доброго и, мальчик был в этом уверен, нежного мужчину. Ее розовая пятка была теперь в чужих надежных руках, и от этого мальчику становилось и горько, и сладко одновременно. Единственная дочь уехала на большой машине в свою другую большую жизнь. Навсегда. И он ничего не мог изменить.
Маленький шестидесятилетний мальчик вел за руку маленького трехлетнего мальчика. И оба горько плакали. Трехлетнему мальчику очень не хотелось в садик к пенкам и вредному Ване. А шестидесятилетний мальчик, вспоминая свое то, трехлетнее утро, все волновался, не забыл ли внук любимого зайчика. «Вся жизнь – это сплошные трудности, которые все время надо преодолевать», – вдруг горько вздохнул трехлетний мальчик. А шестидесятилетний мальчик крепко его обнял и сказал: «Запомни, внук. Мужчина не должен преодолевать трудности, он должен просто не замечать их». И они пошли дальше, улыбаясь сквозь слёзы.