Воспоминания о моём деде
- Лебедеве Алексее Дмитриевиче (химик, 1889-1974).
Воспоминания о Алексее Дмитриевиче Лебедеве его внука (мои)
Я родился в 1946 году в селе Табынск, где мой дед Алексей Дмитриевич работал на витаминном заводе.
Бабушка Лидия Семёновна очень плохо видела, работать была не в состоянии и вела домашнее хозяйство.
Когда я подрос, то была какая-то помощь от меня. Когда же я был маленький, я помню, приглашали соседскую девушку помыть пол, или посидеть со мной, когда бабушка уезжала в Уфу лечить глаза.
Завод помещался в церкви. В алтаре был машинный зал по переработке овощей, которые поставлял совхоз (в основном, моркови и капусты, что ещё я не знаю, по крайней мере в качестве отходов производства работникам, имевшим скот, раздавали морковный и капустный жмых, остальную массу жмыха возвращали в совхоз на корм скота). По середине церкви стоял большой стол, на котором производили упаковку витаминных таблеток. По сторонам от стола, вдоль стен стояли станки, которые эти таблетки прессовали.
Производили витамин "А" из моркови и витамин "С" с глюкозой, что ещё, я не знаю. Помню, что в каком-то разговоре дед пошутил, что "… давно мечтал работать в церкви, и вот, Бог сподобил!". У церкви вход был через большую колокольню. Ни первом этаже у входа помещались какие-то помещения вроде слесарки или кладовок, между которыми была дверка на лестницу, ведшую наверх в звонницу, в которой помещалась дедушкина лаборатория. На месте колоколов были стены с небольшими окнами, вдоль стен вытяжные шкафы и лабораторные столы, посередине стол, вокруг которого могли сесть восемь человек. В лаборатории кроме деда работали ещё три женщины.
Для заводского управления перед входом в церковь через дорогу был построен небольшой деревянный дом, в котором в качестве секретаря работала, финка по национальности, Маргарита Николаевна Сакурова (видимо, фамилия по мужу). Она была за мужем за очень умелым человеком, которого все постоянно хвалили за качество работы и отзывчивость.
Официально он, видимо, числился слесарем. Он для меня изготовил кроватку с решеткой со всех сторон, потом выковал для меня два маленьких топорика. Когда спросили: "Зачем два?", - ответил: "Топорик может потеряться!". – Первый топорик я потерял в сугробе (и весной его так и не нашли) через несколько минут после того, как его насадили. Пришлось насаживать второй. С ним я обращался уже гораздо более бережно, он у меня сохранялся до семидесятых годов.
Следующей работой, которую он сделал для нас была решетчатая рама для курятника со сложным чередованием ромбических, прямоугольных и треугольных в форме "домика" стёкол. Я помню, как пытался разгадать, и так и не смог, как соединяются (и очень прочно) эти планочки-перегородочки между стёклами. Даже через три года нигде не было ни щелочки.
Были ли они антропософами, я не знаю, но помню, что оба были ссыльными, старыми знакомыми бабушки и "были выписаны на завод" дедом (он пригласил их приехать и работать на заводе) после их освобождения. После реабилитации они переехали в Ленинград и получили квартиру в новом доме пятиэтажке на Космонавтов. Мы с бабушкой посещали Маргариту Николаевну. У неё была дочь Люда. Муж Маргариты Николаевны к тому времени умер.
Маргарита Николаевна рассказывала, что она в 20-е годы была в группе инициаторов, которые во главе с Васильевой ходили к министру просвещения Луначарскому и агитировали его открыть Вальдорфские школу и детский сад. Правительство тогда находилось ещё в Петрограде. Им выделили две баржи стройматериалов, "одну с лесом, вторую с камнем". Когда они пришли на набережную, где стояли баржи и предъявили накладные, матросы набросились на них: они уже долго простаивают, нужно скорее разгружать.
Они отправились собирать родителей, искать подводы (им также выделили участок для застройки, кажется, на Крестовском острове). Когда они все в полной готовности вернулись к баржам, те уже разгружались солдатами Н.К.В.Д., чекисты попросту захватили материалы, которые пошли на строительство "Большого дома". Когда инициативная группа обратилась снова в правительство, там ответили, что материалы выделены, место предоставлено, всё остальное их не касается, посоветовали обратиться с жалобой на самоуправство в руководство Н.К.В.Д., но "вальдорфцы" на это не решились.
К этому хочу добавить, что много лет спустя познакомился с некой Марией Николаевной, которая училась в "Лесной деревенской школе" (по-немецки это было бы: “Wald-Dorf-Schuhle”) под Жуковском, которую открыл Луначарский для детей сотрудников правительства и высшего партийного аппарата.
Она была дочерью "сотрудника Луначарского, который хорошо знал Ленина". В школе, как она говорила, были отобраны лучшие учителя московских гимназий и преподавались всяческие искусства, ремёсла, несколько языков. Из другого источника я узнал, что после войны (не знаю, когда) школа была реорганизована в школу для детей с отсталой психикой, и там продолжалось обучение музыке, живописи, ремёслам и прочему такому.
Я не знаю, когда дедушка с бабушкой приехали в Табынск. Помню момент, когда моя мама, Наталия Алексеевна, приводя в порядок избушку, которую снимал дед (как мне потом сказали, она проконопатила стены и, после того, как перебрали печку, побелила её и нарисовала на печке двух "жар-птиц").
Момент, когда жар-птицы были уже нарисованы, я запомнил, было много восторженных слов. Следующий эпизод, который я помню, произошел, когда мне как раз исполнился год. Все говорят, что я этого помнить не могу, мне кто-нибудь рассказал, но я до сих пор отчётливо помню, как, выйдя из избушки, меня поставили на травку (был конец Апреля).
Из дома напротив вышла старушка в сером клетчатом платочке и тёмно-сером, видимо, ватнике (или пальто). Она выпустила в травку цыплят. Я вырвал руку и пошел к ней, наклонился к цыплятам и попытался одного схватить. Меня схватили, стали кричать, что я пошел, мне говорили, что это цыплята, они живые, их нельзя трогать, а то можно их задавить… Я четко помню мысль (была обида), "что же, я не понимаю, что ли, что это цыплята? Я же осторожно, только погладить хотел!".
Я вспомнил это, когда мне было около 5-6 лет и пошел посмотреть прежнее место жительства (всего через примерно пять домов по деревенской улице) и не мог никак узнать, который из двух стареньких домиков был нашим. Один из них совсем развалился, видимо это и был наш. Домик напротив, откуда выносили цыплят в тот день, был угловой, ошибиться было нельзя. Ширина улицы была всего метра четыре, а я помнил, как будто там было очень далеко.
Позже (не помню точно, когда) деду удалось купить собственный домик, примерно 6х4м. с "русской печкой" посередине, с участком, который был разделен на "огород" и "сад". Мы жили уже "давно" в новом доме, когда (мне было уже наверно четыре года) мама привезла к родителям знакомиться своего мужа художника Крутикова Бориса Борисовича, который меня усыновил. Мне сказали, что это мой папа, и я его так всегда и называл. В тот год у нас перекрыли крышу новым лубом, папа обшил дом фанерой и покрасил масляной краской. На чердаке он сделал аккуратную комнатку-"студию" (стены тоже обшил фанерой), где они с мамой и жили остаток лета. Больше они не приезжали.
Ещё одно очень раннее воспоминание. Это было уже на новом месте. Не помню, где и как я спал до этого, мне потом говорили, что я жил в люльке (квадратная примерно 80х80 сантиметров люлька довольно долго лежала на чердаке). В дом принесли кроватку с решетками из белых палочек со всех четырёх сторон. Её осматривали и хвалили заводского слесаря, какая она красивая и прочная. Меня поместили в неё и ушли.
Я упирался головой и обеими руками в решетку в изголовье, а ногами в боковые решетки, по очереди пробуя реечки, мне нравилось, как они пружинят под нажимом ноги. Вдруг одна с треском сломалась. На шум прибежал дед, покачал головой и сказал что-то в том духе, что сглазили. Кроватку унесли в ремонт. Видимо, через день её принесли отремонтированную.
Я тотчас же начал пытаться выломать реечку снова, это не получалось, я повернулся поперек кровати, но я был меньше, чем ширина кровати, и без упора головой, упираясь одними руками в противоположную решетку, я не создавал достаточного нажима, тогда я снова упёрся головой и обеими руками в решетку в изголовьи, а ногами в палочку боковой решетки.
Я возился и, видимо, пыхтел, но ничего не получалось. Тут подошел дед и, серьёзно посмотрев, погрозил пальцем, сказав: "Так делать нехорошо!", - Мне стало стыдно. Это было моё первое ощущение стыда.
Директора завода я не помню, помню только, что он тоже был из ссыльных. Дед ввёл на заводе "сиесту": обеденный перерыв был продолжительным, дед приходил домой сразу после гудка в 12 часов, успевал что-то сделать по дому (например, напилить и наколоть немного дров), пообедать и полчаса полежать на спине "плашмя" после обеда. Потом завод давал два гудка: по первому работники должны были выходить из дома, по второму – приступать к работе. Домой дед возвращался обычно поздно, зимой уходил и возвращался затемно.
Деду на один день рождения подарили ружьё. Он сказал: "В молодости я был заядлым охотником, а теперь оно мне уже не к чему!", - на что был ответ: "В степи много волков, могут прийти и в деревню!".
Ружьё было сделано из трёхлинейной винтовки (ствол рассверлен под гладкоствольный охотничий патрон 28 калибра), его называли «берданкой». Дед показал мне, как он тренировался в юности дома в меткой стрельбе. Это делалось так: в гильзу забивался только пистон, гильза вкладывалась в ружьё, нужно было прицелиться с расстояния метра в три в фитилёк горящей свечи и выстрелить. При точном прицеливании свеча тухла. После такой "стрельбы" приходилось чистить ружьё и выбивать из гильз израсходованные пистоны. Сначала я не мог (чисто физически) разбирать и собирать затвор и поднимать ружьё.
Однажды дед увидел, что я забрался на его кровать и пытаюсь снять ружьё со стенки, и это мне уже удаётся (мне было пять лет). Тогда он сказал: "Ого, ты уже большой и теперь ты будешь учиться стрелять. Ружьё – это такой инструмент, который можно использовать только по назначению: им убивают зверей и птиц, а также тренируются в меткости. Убивать тебе ещё слишком рано, а тренироваться уже пора".
После этого мы каждый вечер занимались заряжанием патронов. Сначала заряд делали совсем маленький, потом всё больше, через год я стрелял уже полным зарядом. Патроны клались на полочку. Когда дед на следующий день приходил с работы, мы шли на огород и у стены сарая на компостную кучу клали ящик от посылки (таких ящиков было довольно много, так как мама часто присылала нам к дням рождения и праздникам грецкие орехи, мандарины, марципановых зайчиков, а дедов брат из Москвы бывало присылал свою старую одежду для переделки для меня).
Я расстреливал его, сначала с совсем небольшого расстояния, затем всё с большего, пока от него не оставались одни щепки. Когда я уже попадал с расстояния примерно в 10-15 метров (была поздняя осень) и не падал от отдачи с полным зарядом, дед повёл меня "на охоту" через речку Белую в лес. Там он подстрелил тетерева. Мы вернулись, почистили ружьё и повесили на стенку. Дед сказал: "Без необходимости ружьё трогать нельзя. Если прилетит ястреб, или придут волки я с ними сам разберусь. Тренировки пока прекратим, ты уже немного научился, когда подрастёшь, продолжим, если у тебя будет охота". – Особой охоты у меня не было, стрельба мне немного надоела.
Дед несколько раз ездил в командировки в Москву и Уфу "на совещания к Начальству". Зимой 1952-53 г. по округе Табынска бродило много (говорили о нескольких стаях) волков. Они заходили даже днём в деревню, разорвали несколько собак. Однажды зимой сразу после Нового года (я помню, у нас стояла в углу сосенка) к нам заскочила испуганная соседка.
Она шла мимо нашего дома, когда её кто-то потянул (подёргал) за полу. Она в ярости повернулась, думая, что это её нагнал "малец", младший сын, который остался один дома. Перед нею сидела большая волчица. Соседка взревела от страха и бросилась к нам, а волчица кубарем скатилась с пологого обрыва в речку (покрытую толстым снегом) и через две реки и остров галопом, или тогда говорили "намётом", проскакала больше километра до леса. Это потом поняли по следам. Дед в этот момент находился в Москве в командировке.
Через пару дней после этого случая поздно вечером зашелся яростным лаем наш Тузик. Это был крупный "дворянин" с примесью лягавой, живший круглый год в будке во дворе рядом с входной дверью. Мы с бабушкой вышли в сени, я вытащил тряпки, которыми было проконопачено между брёвнами, рядом с дверью, где была наибольшая щель. При луне всё было хорошо видно. Тузик, скаля зубы, яростно лаял на спокойно сидевших напротив его будки пятерых волков.
До этого, я волков не видел, и сказал бабушке, что напротив будки сидят такие же овчарки, как у сына дяди Вани (соседа через дом). Бабушка сказала: "Нет, это волки, неси ружьё, нужно спасать Тузика!".
Я ответил, что у нас нет картечи, патроны были заряжены мелкой дробью. – "Неважно, тащи скорее, нужно хотя бы их напугать!". Я принёс ружьё и коробку патронов, зарядил ружьё, выглянул в щель, волки сидели на месте. Я просунул ружьё в щель между брёвнами, теперь я волков не видел, и сказал об этом бабушке, на что она сказала, чтобы я стрелял главное с таким расчётом, чтобы не попасть в Тузика.
Я повернул ружьё в сторону волков и выстрелил. Заряд был сильным, а ружьё мне было держать неудобно, поэтому я вместе с ружьём полетел кубарем. Я перезарядил ружьё и выглянул в щель. Волков не было, а там, где они были, стоял Тузик и не менее яростно, чем прежде, лаял в сторону соседей. Мы с бабушкой вышли, успокоили немного собаку и забрали её в дом. На следующий день пришел сосед.
У него дома три двустволки, во дворе две кавказских овчарки (сыновей, хозяев ружей, дома, правда, не было). Он слышал лай собак, потом выстрел, сразу после которого залаяли его собаки и решил, что собаки лают от того, что недалеко стреляли, и поленился выйти во двор. Волки расположились на крыше его "скотного двора" (в ряд четыре клетушки для лошади старшего сына, работавшего в лесхозе, для коровы, кур и овец).
Погуляв немного по крыше, волки, убедившись, что собаки им не угрожают, разобрали у тех на виду лубяную крышу овчарни, спустились и перерезали всех овец. Судя по следам, они пытались одну утащить, но с овцой на спине выпрыгнуть так и не сумели, хотя стены были не очень высокие. Собаки лаяли до самого утра, напившиеся крови волки убежали в лес.
Встречать деда на станцию отправился лесник на розвальнях с двумя ружьями. Патроны заряжены были картечью. Со станции выехали перед полуднем, должны были до темна успеть. Возчик беспокоился, что придётся проезжать узкой дорогой через лес.
Дед на всякий случай приготовил ружья и рассовал патроны так, чтобы было удобно доставать. Даже поупражнялся, прицеливаясь лёжа и с колена. Волки погнались за ними ещё в степи. Дед несколькими выстрелами отогнал их немного, но преследование на расстоянии продолжалось. Возчик погонял лошадь, да и она сама была испугана и бежала ходко.
Не доезжая немного до леса увидели, что слева вдоль опушки леса им наперерез бегут несколько волков. Возчик крикнул: "Стреляй через меня!", - Дедушка встал на колени и из двух двустволок выпалил по волкам, причём чуть сам не вылетел из саней. Волки притормозили, и сани успели проскочить у них под носом. Волки ещё некоторое время их преследовали, потом отстали. На следующий день на заводе было большое собрание всех жителей.
Было решено, что население села должно отправиться на облаву, кто с ружьями, кто в загон с вилами. Только нельзя было останавливать завод, там остались работать одни женщины. Собрали все верёвки, все красные тряпки для флажков и отправились. Трое суток пропадали в степи и лесу, ночью несколько раз видели близко волчьи глаза, но ни одного волка не убили. Волки сами ушли в сторону Уральского хребта.
В 1955 году ночью обрушился купол церкви, никто практически не пострадал, только два дежурных (электрик и слесарь), закончив свои профилактические работы, сидели у упаковочного стола посреди прохода и играли в домино. Их отбросило воздушной волной под прессовочные станки, отделались испугом и лёгкими ушибами. Стол, стоявший между ними, подняло и отбросило ко входу, поставило вертикально, так что стол перегородил выход воздуха, и воздушная волна была отброшена назад (это всё разбиралось и обсуждалось при мне у нас дома).
Приехали следователи и сразу обвинили бывших "врагов народа" директора и инженера. Тогда дед предъявил копии своих докладных записок в министерство о ветхом состоянии здания и необходимости как минимум капитального ремонта кровли, дело закрыли.
Деда пригласили работать на Ленинградский витаминный завод (он открылся после ремонта), но потом не решились его принять на работу (как бывшего ссыльного). Тогда его знакомые из Министерства Пищевой Промышленности помогли ему получить назначение на вновь построенный витаминный завод в городе Йошкар-Ола. Мы переехали туда.
Первые два года жили в комнате в общежитии при заводе, затем завод построил два двухэтажных здания, и мы получили однокомнатную квартиру. Я учился в школе № 13, которая была напротив ворот дедушкиного завода, в трёх минутах ходьбы от дома.
Бабушка регулярно (но не каждый день) устраивала мне следующий "экзамен", похожий на упражнение Р. Штейнера: она говорила: "По твоему тону я чувствую, что ты шел домой с ... (к примеру, с Женей), у тебя его интонации". - Я в ответ подтверждал, или отрицал, вспоминая дорогу от школы, и что-то об этом говорил. Потом следовал вопрос о последнем уроке, затем о предпоследнем, и т.д. в сторону к утру.
В промежутках между приготовлением разных уроков я мог (почти был обязан) делать ритмические упражнения, или пойти в свою мастерскую и немного построгать. Мне была выделена нижняя часть кладовки размером 80х80 сантиметров, где у меня был "верстак" с тисочками и две полки с посылочными ящиками, набитыми инструментами и материалами.
Если я не провинился в школе, не принёс двоек, вовремя выносил ведро и сам подметал комнату, вовремя приходил с прогулки, сходил при необходимости в магазин, я получал право работать в мастерской. Ещё одно было жесткое условие: если я выходил из мастерской хотя бы в туалет, я должен был прибраться так, как будто я полностью закончил работу.
После восьмого класса, когда мне должно было исполниться 16 лет, меня отправили к маме в Ленинград, а к себе бабушка через некоторое время взяла мою сестру Наташу.
После смерти бабушки дед бросил йошкар-олинскую квартиру и переехал в дочери Наталии Алексеевне в Ленинград, где его прописали "без права на жилплощадь". Я в те годы снимал "угол", практически бесплатно у Маргариты Николаевны Сакуровой.
Благодаря справке о реабилитации деда мы с ним смогли вступить в кооператив и купить двухкомнатную квартиру, и нам бесплатно поставили телефон.
Последние три года он прожил с дочерью, Наталией Алексеевной, которая о нём заботилась. Она вышла на пенсию, а у меня образовалась семья, родился сын, и у меня ни на что другое не хватало внимания и времени.
Теперь немного о другом аспекте нашей жизни и семейной истории. Когда я был маленьким иногда бабушка рассказывала мне на ночь сказки, а иногда дедушка рассказывал случаи из своей жизни. Эти рассказы мне очень нравились, в них всегда было нечто героическое. Я попробую вкратце пересказать часть из наиболее запомнившегося и сделать это в некотором хронологическом порядке, который во время рассказывания никак не соблюдался.
Но сначала о религиозности. Мои старые знакомые иногда сейчас удивляются, узнав, что я верующий. Этого раньше вроде бы не было? Нет, было всегда, именно благодаря деду. Когда я был совсем маленьким, дед при мне с кем-то говорил о чём-то духовном, и несколько раз проскочило слово Бог. Может быть это был разговор с его крестником Иваном Шеиным, не помню точно. Я после этого спросил деда: "Дедушка, а Бог действительно есть?", - "Да!", - ответил он. – "А где Он?", - "Везде вокруг, и в людях, и в животных, и в растениях, и в камнях, и в Небе, и в Земле, это всё частички Бога!", - Я огляделся с любопытством вокруг, потрогал себя руками и молча усвоил, что я тоже частичка Бога. Ни дедушка, ни бабушка никогда не молились напоказ, не крестились при людях.
Моя мама однажды сказала, что её мама была "великой молельщицей", это меня удивило и заставило задуматься. Однажды в Йошкар-Оле был случай, когда я на Пасху сказал соседке из нашего дома, жене прокурора, ходившего в форме с погонами полковника "Христос Воскресе". Та схватила меня за ухо и привела к бабушке с криком: "Как вы посмели воспитывать ребёнка в религиозном духе, мало вас в тюрьме держали?", - на что бабушка спокойно спросила, что произошло, а потом так же спокойно объяснила, что сейчас Пасха, и многие её празднуют, ребёнок это всё слышит и повторяет, плохого в этом ничего нет, ведь ребёнок её не обругал, а поздравил со старинным праздником. Это не результат религиозного воспитания, а просто не изжитый в народе пережиток старины. Женщина ушла успокоенная.
Бабушка мне объяснила, что чужих и незнакомых с таким праздником поздравлять не нужно. Это была жена начальника госбезопасности (или прокуратуры) города и республики. Его младший сын как-то потом выкинул в окошко со второго этажа печать прокуратуры республики (сургучную), я её подобрал и не вернул, хотя знал, чья она, мой грех. Были и ещё в моей жизни случаи, которые убедили меня не афишировать ни перед кем мою религиозность. Для меня существование Бога было истиной не подлежащей обсуждению благодаря тому, как мне это объяснил в своё время дед.
Дедушка и бабушка, уложив меня спать, садились за перегородкой, "на кухне" и рассказывали что-то друг другу по-немецки, скачала читали из "Календаря души", потрёпанный экземпляр которого у них сохранился. Я был расстроен, что ничего не понимаю и попросил научить меня немецкому языку. Тогда мне сказали несколько обиходных слов, таких как соль, сахар, ложка, дай мне и т.д. Кроме этого мы начали прощаться на ночь на пяти языках и примерно на стольких же приветствовать друг друга утром.
Теперь выдержки из их рассказов о себе.
Бабушка происходила из слияния двух старинных казачьих родов Войска Донского, живших помнится в станице Старочеркасской (ныне город). Её отец был старшим сыном рода Вуколовых. Он нарушил все семейные традиции тем, что вместо службы в гвардейских казачьих войсках в охране при царе батюшке, отправился учиться в университет на химика.
Отец его долго убеждал не дурить, обещал подарить золотые часы Павла Буре, после службы передать ему всё имение, но безрезультатно. Тогда отец его проклял, сказав, что Семён ему больше не сын. Семён Петрович выучился, со временем стал профессором, Тайным советником (что равнялось генеральскому чину). Тогда семья его снова признала.
Он женился на дочери конного магната всего Придонья Волошина (родственник ли им Максимильян Волошин я не знаю) и увёз её в Петроград. Показателем богатства Волошина было, что у него было 14 автомашин, больше, чем у царя.
Все предки не оставляли царской службы, не дослужившись до есаула. У бабушки были серебренные с бирюзой серьги и кольцо, подаренные её предку, есаулу, начальнику конвоя, Царицей Екатериной Второй, когда он втроём со своими казаками вытащил из грязи и на руках перенес на сухое место её вместе с каретой во время её путешествия в Крым.
Нормальным явлением у казаков было привозить из походов себе жен. Так, во время Отечественной Войны 1912 года возвращаясь домой, представители этих двух родов привезли: один – дочь прусского барона, другой – польскую шляхтянку знатного рода.
Предок одного из них (не знаю которого), во время войны с турками отличился при взятии Измаила (казаки ночью переплыли довольно широкую протоку и на кинжалах, втыкаемых в щели кладки поднялись на сторожевую башню, перерезали охрану и открыли ворота). За это они получили от Суворова право первыми грабить в захваченном городе.
Наш предок среди прочего (были и прекрасные арабские кони, на которых он всё и увёз) увёз из гарема паши себе в жены прекрасную диву, которая оказалась дочерью персидского шаха. Бабушка рассказывала, что в ту же войну другой её предок получил довольно большую пулю в голову. Хирурги не решились в те времена вскрывать череп, и пуля осталась в голове и причиняла сильную боль, но бабушка помнила этого сто с лишним летнего старика, который мог себя полностью обслуживать и был в полной памяти, хотя руки уже дрожали.
Один из предков в более древние времена, когда калмыки угнали у них стада коней, преследовал тех вместе с другими казаками до самого стойбища и, после разгрома калмыцкого войска, захватил себе в жены дочку местного князька. Так что в наших жилах есть струйка и калмыцкой крови.
Когда Семён Петровича снова признали в семье, он стал приезжать "в отпуск" с детьми на Дон, где его жена и дети проводили иногда всё лето. Бабушка вместе с братом проходила в Петрограде в конюшне (манеже) какого-то полка на Петроградской стороне обучение верховой езде. Поэтому по приезде на Дон её приняли двоюродные братья в свою компанию и обучали джигитовке и рубке шашкой, что было для "девок" нонсенсом, ведь девушка считалась просто «девкой», а «казачкой» становилась только, выйдя замуж за казака. Бабушка показывала мне упражнения по рубке "лозы" и фехтовальные удары шашкой.
Я этими способами заготавливал в Табынске крапиву и лебеду для поросёнка и в компост в огромном количестве. Дед же мне показал удары, которые разрешалось применять на студенческих дуэлях при "разборках" "до первой крови" на эспадронах в студенческом фехтовальном клубе в Германии.
Бабушка всегда старалась дополнить моё обучение в школе, и мне всё время приходилось ходить в разнообразные кружки, лепить и рисовать дома, делать куклы. К этому привлекались и мои товарищи, так что у нас дома был настоящий кукольный театральный кружок, в котором изготавливались куклы и декорации, маски и костюмы для маскарадов. В школе наш кружок иногда показывал спектакли.
Бабушка вошла в моей школе в Йошкар-Оле в родительский комитет и добилась, чтобы в школе открылся химический кружок, чтобы наш класс перекапывал весной газоны вокруг школы. Меня с моими двумя товарищами учительница заставила весной сделать грядку и посадить коноплю и лён, а осенью их собрать и обмолотить, "растрепать", сделать кудель и прясть нитки. Потом мы об этом всём сделали в классе доклад. Дома мы с бабушкой ещё ткали из старых тряпок, порванных на ленточки, коврики в прихожую и коридор. Такие же лежали у кровати.
Так что она для меня и моих товарищей в обычной советской школе организовывала элементы вальдорфской педагогики.
О происхождении деда сведения у меня не очень точные. Помню только, что какой-то предок (при царе Александре ΙΙ???), будучи младшим сыном княжеского рода (братьев у него было несколько), получил в удел деревеньку в Пронском уезде Рязанской губернии. Он влюбился в крестьянскую девушку из своей деревни и женился на ней. Каким-то образом об этом узнал царь, вызвал его к себе и отругал.
Было сказано примерно следующее: "Жениться на крестьянках могут крестьяне, в крайнем случае мещане. Дворянину этого делать нельзя, тем более потомку Рюрика. Брак аннулировать, жениться на дворянке!". – Молодой человек приехав домой освободил всех крестьян, в том числе, конечно, жену, переписал всю свою землю на сельскую общину (также, кажется, лес), оставив себе только дом-пятистенку со службами и три гектара сада, организовал сельский совет для управления общим хозяйством, а сам переписался в мещане. Царь батюшка, на их счастье, помер и обещанной расправы над ними не случилось.
Дед рассказывал, что в Рязани у них был дом. В деревне жила постоянно только бабушка. На лето туда приезжали обычно все три брата Лебедевы и их брат от другой матери "Дмитрий Большой", который вечно придумывал нечто необыкновенное. Одно лето они занимались археологическими раскопками, в том числе на берегу реки раскопали стоянку древних людей.
Там нашли костяные иглы, кремнёвые наконечники, бивень мамонта…. Всё было тщательно отдокументировано, и сдано в музей в Рязани. Потом строили планер, его удалось запустить с помощью деревенского конюха, который запряг резвую лошадь в передок от тарантаса, сзади пристегнули планер.
Конюх погнал по прямой дороге, которая перед обрывом к реке резко поворачивала. Планер ещё на дороге приподнялся, а после того, как лошадь повернула в сторону, отстегнулся и ещё немного пролетел. На следующий год решили поставить на планер мотор от мотоцикла. Взлёт производили по той же дороге, но сразу после взлёта самолёт рухнул и рассыпался. Мотор перевесил, был слишком тяжелый. Никто не пострадал. В то время был уже открыт алюминий, и Дмитрий Большой мечтал отлить корпус мотора из алюминия, но в те времена это был очень дорогой металл ("дороже золота").
После окончания гимназии дед поступил в Университет, но был исключен в 1905 году за революционную деятельность. Он приехал в Рязань и там сразу начал ходить на "сходки". К матери пришел их хороший знакомый, полицмейстер города (кажется он был их соседом), и сказал, что, если её сын сейчас же не уедет за границу, его арестуют и посадят может быть надолго, потому что он упрямый. Мать позвала дворника, дала десять рублей. Дворник выправил для деда паспорт, купил билет до Берлина и ему ещё осталось на чай.
Когда ночью дед вернулся со своей "сходки", ему мама вручила паспорт, билет, чемоданчик с вещами и небольшую сумму денег. Утром он выехал в Москву, пересел на Берлин и выехал из России. Ему был дан совет: чтобы выучить немецкий язык в совершенстве, нужно было каждый день читать вслух от корки до корки толстые биржевые ведомости, книжку сказок и детективные романы, следя за своим произношением, кроме того небольшие куски нужно было переводить и учить слова. Он занимался этим всю дорогу и некоторое время во время своего проживания в Германии.
В Берлине он сориентировался, и отправился учиться в город Карлсруэ. Там он поступил в высшую школу на химический факультет. Из дома присылали немного денег, но этого не хватало. Нужно было платить за квартиру и учёбу. Дед поступил на кафедру химии лаборантом, готовил растворы для учебного процесса и мыл пробирки и прочую химическую посуду. В лаборатории было правило: кто выругается, кладёт в копилку 10 пфеннигов. По окончании учебного года на собранные деньги все вместе пировали.
Квартировал дед вместе с ещё двумя студентами со своего факультета, тоже иностранцами, все разных национальностей, в мансарде у художника Плёка. Договорились, что будут помогать друг другу учить немецкий язык и разговаривать только на немецком. Вечера часто проводили в спортивном зале, где дед старательно учился фехтовать. В студенческой среде было принято вызывать на дуэль студентов другого факультета, придравшись к чему-нибудь. Поговорка "шрам на роже всего дороже" звучала постоянно. Специально, конечно, не подставлялись, но заядлые дуэлянты гордились своими шрамами.
Дрались в защитных костюмах. Были открыты лицо ниже глаз (шея и глаза закрыты маской) и руки от кисти (перчатки) до плеча, поэтому шрамы были обычно на щеках, носу или руках. У эспадрона клинок был заточен (но не очень остро) по обеим сторонам ближе к концу, сам кончик полукруглый и несколько утолщенный, хотя и таким кончиком хлёстким ударом можно было прорубить до кости. По бокам каждого из дерущихся стояли два секунданта, в обязанности которых входило отбивать неправильные (запрещенные на дуэлях) удары.
Если секундант ошибался и отводил правильный удар, особенно, если это влекло за собой поражение дуэлянта, секунданта вызывали на дуэль секунданты пострадавшего. Дед в клубе числился хорошим фехтовальщиком. Он сам никого не вызывал, его тоже не вызывали, но часто приходилось драться в качестве секунданта на стороне своих товарищей по факультету. Он гордился тем, что ни разу не подставил ни своего опекаемого, ни его противника.
На лето дед приезжал к бабушке в деревню. Добирался "на перекладных" самыми дешевыми способами (в том числе палубным пассажиром на пароходе из Средиземного моря в Черное, спал на канатном ящике). О политических делах полностью забыл.
Однажды с его товарищем приключилось несчастье: у него сначала во сне, а потом всё чаще и наяву начались видения, в которых его умершие родственники настоятельно звали его к себе на тот свет. Это, вероятно было следствием сеансов спиритизма (это мнение высказывала моя мама), которыми тогда очень многие увлекались. Кто-то, дед мне не говорил, кто именно, посоветовал обратиться к "известному Доктору", философу Рудольфу Штейнеру, который тогда читал в городе Карлсруэ лекции по оккультизму.
Никто не решался пойти и обратиться к Доктору, дед же без всяких сомнений отправился. Посидел на лекции, а после неё обратился к Доктору за советом. Тот сказал: "Приведите его ко мне!" – Привели. Доктор объяснил, что это обращаются к дедушкиному товарищу не духи его предков и родственников, а духи соблазна. Они получают на это право благодаря ослаблению его "Я"-сущности. Нужно спокойно бороться с ними в полной уверенности и не сдаваться. Кроме того, для усиления присутствия "Я"-сущности в душе, нужно делать упражнение.
Для начала было дано задание утром, при вставании ставя левую ногу на пол говорить: "Standhaft stelle ich mich ins Leben (устойчиво ставлю я себя в жизнь)", - потом ставить правую и говорить: "Sicher betrete ich mein Lebensbahn (Уверенно ступаю я своим жизненным путём)", - говорить нужно со спокойной уверенностью. Когда это станет привычкой, упражнение меняется и дополняется. Нужно стать прямо, руки на груди, ноги вместе. Потом отставляется левая нога, уверенно и прочно ставится на пол и говорится первая фраза. Потом отставляется в сторону правая нога и тоже уверенно и прочно ставится на пол, говорится вторая фраза. Затем ощущение проводится от затылка в сердце и говорится следующая фраза: "Kraft fließt mir ins Herz (сила втекает в моё сердце)".
После этого левая рука, лежащая ладонью на середине груди, сверху правой ладони, протягивается влево. Внимание на руку (не напрягать). Ладонь кверху. Говорится фраза: "Liebe habe ich in meinen Wesenskern (Любовь содержится в моём сущностном ядре)". – После этого снимается с груди и протягивается вправо правая рука, ладонь открыта вниз, и говорится: "Hoffnung präge ich in jedes Tuhn (Надежду напечатлеваю я каждым своим деланием)".
После этого всё внимание обращается на голову и говорится: "Vertrauen lege ich in ganze meine Denken (Доверие вкладываю я в каждое моё мышление)". – Потом нужно попытаться ощутить одновременно голову, ноги, руки и сердце и говорится последняя фраза: "Diese sechs leiten mich durch Dasein (Эти шесть ведут меня сквозь существование)", - имея в виду не физические части, а "Стойкость", "Уверенность", "Небесную Силу", "Любовь", "Надежду" и "Веру".
Дед считал, что эти упражнения полезны любому. Его товарищ избавился от своих наваждений. Дед и его товарищи стали постоянными слушателями лекций Рудольфа Штейнера.
По окончании института в Карлсруэ дед приехал в Россию. Обнаружилось, что диплома немецкого института в России недостаточно. Нужно было теперь заканчивать институт в России. Дед поступил в Петербургский Политехнический институт, в котором ему пошли навстречу: он в обязательном порядке должен был сдать все лабораторные работы, зачёты и экзамены. Это сильно уменьшило время учёбы.
Дед говорил, что при любой возможности продолжал ездить в Германию (и, кажется, в Финляндию) слушать лекции Р. Штейнера. Во время одной из таких поездок, когда он находился в Германии, началась война 1914 года. Он обратился к Р. Штейнеру за советом. В связи с его занятиями Антропософией он пришел к тому, что не хотел участвовать в войне, не хотел никого убивать. А ведь его, как и всех мужчин его возраста, должны будут призвать на военную службу. Р. Штейнер на это ответил, что, если дед по возвращении на родину откажется служить в армии, то, скорее всего, будет репрессирован, претерпит унижения и, может быть даже смерть. Это сильно улучшит его личную карму, но произведет разрыв с душой Русского народа. Если же он будет призван в армию наряду со всеми и будет выполнять все приказы, возможно ему придётся убивать. Это сильно усугубит карму, но его связь с душой Русского народа сильно укрепится.
Дед должен был выбирать. Он добрался в Россию привычным путём на пароходе и явился в Петрограде на работу. Если я правильно понимаю, он уже работал в то время на кафедре взрывчатых веществ у своего будущего тестя, Семёна Петровича Вуколова. Когда они с Лидией Семёновной поженились, я не знаю.
Его призвали, и о чудо, признали не годным к строевой службе, так как у него неожиданно сильно ослабло зрение правого глаза. Дали погоны младшего офицера (подпорутчика) и прикомандировали, так как он был химиком по взрывчатым веществам, к Главному Артиллерийскому Управлению. Он продолжал работать на кафедре, ездил на Ржевку на пороховые заводы, на полигон. На полигоне был двухэтажный домик, окруженный земляными валами, для лаборатории. Там был примечательный случай.
В то время недавно изобретенное взрывчатое вещество тротил хотели применять в ручных гранатах. Была разработана конструкция, подобран детонатор, проведены испытания на поражаемость (осколки были мельче, а разлетались дальше, чем у гранат похожей конструкции, снаряжавшихся пикриновой кислотой).
У начальства возникло одно сомнение: если в гранату, висящую на поясе у солдата, попадёт пуля, граната взорвётся и поразит осколками много окружающих. На это возражали, что маловероятно попадание пули. Дед же, который участвовал в испытании самого взрывчатого вещества, считал, что маловероятно, что граната, если она хранится без детонатора, вообще взорвётся от пули. В лаборатории спорили.
Дед предложил своему оппоненту пойти на полигон и испытать. Взяли снаряженную гранату, винтовку и вышли за валы. Там стояли стальные щиты. Офицер, считавший, что может произойти взрыв, спрятался за щит и наблюдал в смотровую щель. Дед был в полной уверенности, что взрыва не будет. Он отошел от щита на некоторое расстояние, отбросил от себя метров на десять гранату, прицелился и выстрелил.
Граната взорвалась, полный взрыв. В деда не попало ни одного осколка! Из-за щита послышалось: "Есть!". Дед думал, что его товарищ говорит о том, что подтвердилась его гипотеза. Но что-то не очень радостно он вскрикнул. Оказалось, что в смотровую щель влетел осколок и впился тому рядом с глазом. Потом провели ещё более продолжительные испытания. Часть гранат взрывалась, часть нет.
Начальство приняло решение всё же снаряжать гранаты, но дать предписание в войска хранить детонаторы отдельно и вставлять их в гранату только перед броском. Начиная с этого случая, дед постоянно обращал внимание на то, что его Бог оберегает. После этого на "пороховых заводах" запустили в производство снаряжение гранат. Дед с двумя товарищами должен был ехать туда с проверкой, взять несколько серийных для испытания, но в тот день их что-то задержало. На следующее утро взяли извозчика и поехали. На месте завода была яма. Завод был взорван шпионом. Его поймали буквально через несколько дней. Он в прифронтовой зоне в трактире "обмывал" в буквальном смысле (окунал в кружку с водкой) немецкий "железный крест" и бахвалился, что он лишил русскую армию всех гранат. Вскоре после этого дед получил свой первый крест, георгиевский.
Молодые офицеры приехали из Питера утром к себе в лабораторию, в которой как раз разгорался пожар (видимо, причиной была неисправная электрическая проводка). Открывать опечатанную входную дверь, а затем двери в коридор и лабораторию было некогда. Дед пожарным крюком сорвал решетку с окна, разбил стекло и влез в комнату. Огонь подбирался к шкафу с детонаторами. Дед начал тушение с этого шкафа.
Ему помогали товарищи, в том числе поливая его из вёдер водой из пожарной бочки, стоявшей у дверей здания. Около шкафа с детонаторами стоял артиллерийский снаряд почти в рост человека от морской береговой пушки, полностью залитый взрывчаткой. Взрыва одного этого снаряда было бы достаточно для полного уничтожения всего здания со всем содержимым.
Приехавшая комиссия начала следствие с обвинения деда в нарушении: на дверях была табличка: "при пожаре не входить, немедленно покинуть здание и укрыться за валом". Его грозно спросили: "Вы что не умеете читать? На двери большими буквами написано, что при пожаре входить нельзя!", - на что дед ответил: "А я в дверь и не входил, я влез в окно!", - после чего рассказал о порядке тушения пожара. Комиссии этот ответ понравился и, вместо дисциплинарного наказания, его наградили, и не медалью "За отличие при тушении пожара", а Георгием.
После этого деда направили на фронт в распоряжение командовавшего авиацией Великого Князя (кажется Константина, брата царя). Командующий просил прислать толкового офицера.
В этот момент дед уже точно был женат на Лидии Семёновне, сохранилась карточка, они фотографировались перед его отъездом на фронт. Дед явился "пред ясные очи" Великого Князя и получил задание.
Выяснилось, что по договору между союзниками северным путём через Мурманск Англия поставляла для нашей авиации "очень хорошие" авиационные бомбы крупного размера. При сбрасывании такой бомбы с самолёта у неё вывинчивался сзади предохранительный штифт под напором воздуха (на штифте сзади был пропеллер, который начинал вращаться в сторону винтовой резьбы). Бомбы были снабжены предохранительными шплинтами, которые не давали штифту вращаться и вывинчиваться.
Вследствие либо сознательной диверсии, либо халатности, в бомбах, которые привезли морем в Россию таких предохранительных шплинтов не было, и от тряски во время транспортировки предохранительные штифты вывинчивались, после чего бомбы взрывались от малейшего толчка. Это выяснилось потом, а в момент начала работы деда было как факт, что английские бомбы сами неожиданно взрываются.
Был отдан приказ по всем фронтам: "Прекратить транспортировку бомб английского производства, выставить охрану, без специалиста не прикасаться!", - всё и было выполнено буквально: посыльные догоняли повозки, везшие бомбы в авиаотряды, останавливали их иногда прямо посреди дороги, так что приходилось всем их объезжать, рядом ставился пост из трёх солдат, которые круглосуточно осуществляли охрану. Некоторые бомбы были уложены в штабелях на местах хранения в складах и под открытым небом.
Деду дали лошадей и смышлёного казака в ординарцы. Дед быстро понял причину несчастных случаев и начал методично прочёсывать один фронт за другим от Балтийского моря до Кавказа, посещая все авиаотряды, все склады боеприпасов, дороги, ведущие на фронт, и всюду находились эти злосчастные бомбы.
На фронте к нему бывало обращались и по другим поводам, работы было много. Было много бомб, у которых предохранители ещё полностью не вывернулись. Такие удавалось безопасно привести в боевую готовность, довернув штифт до упора и зашплинтовав.
В тех случаях, когда штифт вывернулся и был потерян приходилось приподнимать головку бомбы, чтобы хвостовик был сильно ниже, осторожно относить на безопасное расстояние и, лёжа под хвостовиком, отворачивать специальным ключом взрыватель, с которого потом снимался капсюль-детонатор.
По окончании обследования участка фронта дед являлся с докладом к Великому Князю. Как правило он привозил в доказательство проделанной работы целую сумку (до пятидесяти штук) капсюлей-детонаторов, у которых защитная фольга уже была поцарапана бойком. Приказ был отдан изумительно вовремя. Его обычно награждали и отправляли на следующий участок. За свою работу он получил несколько "Георгиев" и "Владимира с мечами". Последнего ордена, "Анну с бантом", которым его наградили за работу на Кавказе, он не получил из-за революции.
Когда дед возвращался в 1917 году с кавказского фронта, то заехал к матери в Рязань. Там его арестовали солдаты (он был в офицерской шинели). Некоторое время он с сотнями (а может быть и тысячами) офицеров сидел в каких-то казармах. Говорили, что их всех расстреляют. Потом пришел приказ Ленина по возможности использовать офицеров, которые лояльно относятся к власти. Всех вызывали на допросы.
Деда допросили, где и как он служил. Он обстоятельно рассказал, за что получил награды, что он инженер-химик, работающий при Главном Артиллерийском Управлении, разряжал на фронте неправильно снаряженные английские авиабомбы. Его освободили и дали направление ехать в Питер по месту службы.
Где и как он потом служил я точно не знаю. В какой-то момент его попросили заняться восстановлением мыловаренных и крахмалопаточных заводов. Он рассказал забавный случай, произошедший в начале этой деятельности. Ему выдали несколько пистолетов и удостоверений разрешений для всей группы отъезжавших в провинцию инженеров. Они встретились на вокзале, и прямо на перроне у вагона (потому что они ехали не в одном вагоне) дед раздал оружие и документы. Подошел солдат с винтовкой и деда арестовал "для выяснения". На вокзале к комнате начальника всё выяснилось, но дед чуть не отстал от поезда.
По приезде на места деду в пару давали комиссара, который "обеспечивал". Некоторые заводы были частично разобраны "на кирпичи", рабочие давно разбежались. Нужно было вернуть стройматериалы, отремонтировать здания, найти рабочих, которые уже знали технологический процесс, набрать новых рабочих. Это всё были функции в основном комиссаров. Дед восстанавливал технологический процесс, добивался всяческого необходимого для этого оборудования, запускал производство. За пару лет было запущено несколько заводов.
В какой-то момент его вызвали "по начальству" и сказали, что его хотят наградить. Он может выбирать: или орден, или загранкомандировка. На вопрос, что за загранкомандировка, ответили, что Ленин посылает две тысячи инженеров для изучения опыта западной культуры жизни. Дед выбрал командировку. Ему поручили изучение в Европе (в основном в Германии и Швейцарии, так как он знал немецкий язык – это было указано в анкете) устройство водопровода, канализации, тепло- и водоснабжения, мостовых покрытий.
Он объехал много городов, всюду добросовестно вникая в проблемы городского устройства. Между делом встретился со своими многими антропософскими друзьями, в том числе с теми, которые работали в Штуттгарте в Вальдорфской школе. Дед упоминал поэта Моргенштерна. По возвращении он составил подробный доклад.
Он думал, что придётся работать в этом направлении, но приняв его докладную, его отпустили без определенных указаний и он сам устроился. Как и кем он дальше работал, в рассказах не звучало. Помню только, что его арестовали перед самой защитой докторской диссертации. В каком году не знаю точно.
Когда антропософов арестовали в первый раз, было два обвинения: религиозная агитация и пропаганда и шпионаж в пользу фашистской Германии. По версии дед был главным резидентом, организовавшим шпионскую организацию, получившим задание от фашистского центра во время последней поездки в Германию.
Ещё во время первых допросов дед обратил внимание на то, что его подробно расспрашивают о его знакомых, адреса которых были записаны в его адресной книжке, и, почувствовав неладное, своими ближайшими друзьями назвал старичков-преподавателей Карлсруйской высшей школы. Их-то следователь и записал в руководители фашистского разведцентра.
Потом всех стали жестоко избивать, заставляя подписать обвинение. Дед быстро освоил тюремный способ общения "перестуком" и предложил товарищам, сидевшим в других камерах подписать эту галиматью, чтобы быстрее попасть на суд. На суде дед принимал участие в защите себя и остальной группы антропософов, которые проходили с ним по одному делу.
Он начал с того, что их зверски избивали и они поэтому подписали "сами себя, не помня" эти лживые обвинения. "Посудите сами", - сказал он судьям, - "часть из этих людей, которые числятся руководителями в разведцентре фашистской Германии евреи, и фашистами быть не могут. Кроме того, некоторые уже давно умерли (дальше шло перечисление)".
По обвинению в религиозной агитации дед с помощью юриста доказал, что антропософы никогда никого не агитируют, даже не нуждаются в культовых отправлениях, если и встречаются, то только для дружеских бесед за чашкой чая. Верование запрещено не было, была запрещена агитация, а она доказана не была.
Их отпустили из зала суда. Но потом снова арестовали. Некоторых выслали без особенно тщательного следствия, а деда пытали, добиваясь подписи под своими измышлениями. Обвинение было по статье о шпионаже и антисоветской деятельности. Почему-то было нужно именно от него обязательно получить подпись.
Дед решил принципиально не подписывать никакой лжи. Как и многим другим говорили, что его всё равно расстреляют, только, пока он не подписывает, будет мучиться. На это многие клевали. Подписывали, чтобы умереть. В этот раз деда после одного допроса бить почти перестали. А дело было так. Следователь как всегда требовал подписать признание.
Ударил пару раз по лицу. Дед начал молиться: "Господи, не осуди его, ибо не ведает, что творит!", пытаясь улыбаться следователю, внутренне пытаясь его любить. Следователь, вскрикнув: "Я тебе поулыбаюсь!", - вывернул у часового шомпол из винтовки и приказал: "Клади руку на стол!". – Дед тут действительно обрадовался, подумал: "Вот он сейчас сам лишит меня возможности подписывать!", - и положил на стол правую руку. Следователь сообразил и приказал положить левую. Ударил шомполом. Но у деда радостное состояние сохранилось, так как он думал, что через несколько ударов просто потеряет сознание и не сможет ничего подписывать. Следователь спросил: "Ну чего ты улыбаешься? Тебе что, не больно?".
Дед ответил: "Нет, конечно больно, но вам же приятно, бейте пожалуйста!". – Следователь это понял по-своему и написал на папке с дедовым делом, что подследственный мазохист, не следует его бить и доставлять ему этим удовольствие. Следователи экспериментировали. Например, его окуривали несколько человек, поили или кормили сильно пересоленной пищей, потом не давали пить, ели перед давно не кормленным заключенным вкусную пищу, поливали солёным раствором так, что вызывало зуд кожи от просоленной одежды. Одно время его держали несколько месяцев в вертикальном ящике. Против колен и груди были поперечные планки, чтобы не упал.
Круглые сутки против него сидели сменявшие друг друга следователи и задавали один и тот же вопрос: "Ну что? Подпишешь?", - "Нет", - "Ну, как хочешь!". – Когда дед засыпал или терял сознание, обливали холодной водой. Примерно через месяц начались видения. Например, из-под подмышки выглядывала свиная морда и говорила: "Ну подпиши, и они отвяжутся!", - Дед отвечал ей: "Отстань, всё равно не подпишу!". - Следователь подскакивал: "Ты что-то сказал?", - "Я это не вам!", - "А кому?", - "У меня тут появился ещё один интересный собеседник!", - шутил дед. Он начал интенсивнее молиться. Потом начал терять сознание, и допрос прекратили. Когда сняли Ежова, была большая проверка кадров госбезопасности. Деда вызвали и спросили, как с ним обращаются, не бьют ли его. В кабинете в этот момент находился один из следователей, который его почти никогда не бил. Дед показал на него и сказал: "Этот не бил!".
После этого его дело вёл только этот следователь. Он поблагодарил деда за его слова, это его почему-то сильно выручило. В какой-то момент, как дед шутил, "им со мной надоело возиться", стало не важно, подписал он или нет. Провели чисто формально суд трибунала ("тройки") и отправили на высылку в Нарымский край. Политических везли вместе с уголовниками, иногда гнали пешком, раз какое-то расстояние везли в вонючем трюме баржи (видимо по Волге).
Иногда их сковывали по несколько человек наручниками с общей цепью, "чтобы не убежали". Одно время дед был скован, а потом подружившись, продолжал идти и ехать вместе, с одним капитаном первого ранга. Из разговоров выяснилось, что тот был в царское время матросом на ледоколе, который ходил спасать арктическую экспедицию, кажется, Нобиле.
В той же экспедиции участвовал также брат бабушки, он проходил практику от морского кадетского училища, был юнгой. Капитан помнил этого юношу, не чуравшегося матросов, они даже тогда подружились. Это их с дедом ещё больше сблизило. Уголовники обирали политических. Дедовы башмаки один уголовник проиграл другому. Дед не был морально готов драться насмерть из-за башмаков. Его защитили арестанты-офицеры во главе с капитаном.
Вместе с ними "гнали этапом" одного из следователей, который "не выполнил план по посадке врагов народа". Уголовники его хотели убить. Дед настоял, чтобы его не трогали. Было вынесено решение с ним не разговаривать. Потом этого бывшего следователя от них убрали.
Группу политических (дед говорил, что около 5000 человек) пригнали в болотистую тайгу в Нарымском крае около посёлка Бакучары. "Методом тыка", показав пальцем на первого попавшегося, назначили старшим и ответственным капитана, который подружился с дедом. Было сказано: здесь располагаться и обживаться (была осень 1940 года).
Один убежит, сотню расстреляют. Нужно было копать землянки, валить деревья, но не было никаких инструментов, поначалу не было и еды. Политические были двоякого рода: часть офицеров от капитана до генерала, часть научных работников от доцента до профессора. Были и ученые пищевики, некоторые знали свойства и пищевую пригодность трав и корней растений. Учёных выделили добывать растительную пищу. Попытались выпросить топоры и лопаты у местного населения, но вокруг жили староверы, которые с атеистами даже разговаривать не хотели.
Тогда капитан вспомнил о деде и послал его, как единственного верующего к местным. Деду удалось договориться со староверами о некотором бартере: политические заготавливали для них строительный лес, кедровые орехи, перекапывали землю, а местные в соседнем городке закупили пилы, топоры и лопаты, косы, ножи, рубанки и стекло для окон. Ссыльные успели до зимы вырыть в склонах холмов землянки, обделать их изнутри лесом, накрыть брёвнами, сверху покрыли мхом, потом сеном, затем глиной. Около входа были сделаны окна.
Через некоторое время им начали привозить муку и крупу, дали задание начать осушение болот, заготавливать берёзовые мётлы для дворников в города. Капитан назначил деда своим помощником. Была организована мыловарня и мастерская, в которой резали зимой ложки и точили из липы миски, а также наладили изготовление из точёных деталей механических прялок, которые нашли у местного населения большой спрос. Тогда начальство потребовало, чтобы эта артель делала для армии лыжи и пулемётные сани.
Потребовался клей, который бы не размокал. Дед отправился опять к староверам и добыл ингредиенты для приготовления казеинового клея. Сделал клей. Для пробы склеили две чурки. После полного склеивания чурки на ночь были положены в воду. Утром капитан одним ударом расколол эту конструкцию об угол бревна, на котором кололи дрова. Раскололось по свежему дереву, склейка оказалась крепче.
Репутация деда от этого ещё укрепилась. Дед говорил, что практически всем удалось выжить. Как я понял, по окончании войны всех высланных амнистировали, но без права проживания в больших городах. Ещё во время войны дед подал заявление, чтобы к нему перевели его жену, с которой удалось обменяться письмами, и её переслали к нему.
До этого она в качестве "члена семьи врага народа" была выслана в Коми АССР. Бабушка рассказывала, что её высадили на полустанке, указали направление, в котором в нескольких верстах по раскисшей от дождей дороге находилось ближайшее селение, и сказали, что она должна туда идти, там жить и являться (не помню с какой регулярностью) на полустанок отмечаться. Когда она пришла в посёлок, местные решили (они почти не понимали русского языка), что это прислали обещанную учительницу, предоставили ей старый заброшенный сарай, помогли его проконопатить и подготовить к зиме. Бабушка учила их русскому языку, училась сама местным языкам, плела из соломки и лыка шкатулки и хлебницы, и т.д., заготавливала грибы. Обнаружилось, что местное население грибов не ест совсем никаких (а в тех местах было очень много белых и подосиновиков).
Выяснилось, что когда-то шаман запретил употребление грибов, ими можно было только откармливать свиней. Больше ничего о её ссылке не знаю. Бабушка рассказывала об одном упражнении, которое делали антропософы. Оно заключается в следующем. Нужно научиться представлять букет белых роз.
Этот букет мысленно дарят, к примеру, близким друзьям, о которых вспоминают (не только на день рождения, когда нет возможности поздравить обычным способом, а и при всяком воспоминании), а также с особой любовью всяким неприятным людям, которые тем или иным способом мешают жить. Это рассказывалось в связи с какими-то неприятностями.
На неприятных людей не нужно сердиться, "ибо они не ведают, что творят". "Умный человек не станет делать пакости, а на глупого обижаться грех!" Помню один случай такого дарения. Одна из питерских антропософских дам (мне кажется, что это была Васильева, но может быть я ошибаюсь) случайно на полустанке познакомилась с очень удрученной женщиной.
У той было несколько детей и пьяница муж, путейский рабочий (кажется стрелочник), который всё пропивал и избивал жену и детей. Женщина его уже ненавидела, но деться было некуда. Бабушкина подруга поговорила с женщиной и посоветовала ей молиться о здоровье мужа, не осуждать его ни за что, "ибо он не ведает, что творит", а также научиться дарить ему мысленно постоянно букеты белых роз при любой встрече, да и за глаза, как только она о нём вспомнит, даже, когда он её бьёт. Через несколько лет они встретились на каком-то вокзале. Теперь это была цветущая хорошо одетая женщина, радостно улыбавшаяся.
Она горячо благодарила "спасительницу", и рассказала, что ей удалось себя пересилить и дарить мысленно постоянно букеты. Муж бросил пить, захотел учиться, получил повышение. Вся семья живёт счастливо. Другой случай такого дарения: когда бабушка мысленно послала в подарок букет белых роз своей подруге, розы вдруг завяли и осыпались, бабушка поняла, что та умерла, оказалось, что так и было.
К деду иногда приезжали люди советоваться насчёт Антропософии. Они его называли учителем, дед же смущенно отмахивался и говорил, что у нас всех единственный учитель – Доктор Штейнер. Он очень строго придерживался правила: на заданные вопросы отвечать только в меру понимания вопрошающего, ничего де объяснять "насильно". Ничего лишнего.
Как я понял, это был принцип Доктора Штейнера. Дед как-то сказал, что Штейнер считал для себя невозможным сообщать серьёзные вещи, если правильным образом не задан вопрос.
Однажды, (мне уже было лет этак 20) после того, как ушли приходившие консультироваться ученики, я подступился к деду: «Вот, ты ведь людей учишь, поучи и меня, пожалуйста!», после чего последовал серьёзный разговор. Дед дал мне книжку Рудольфа Штейнера «Мой жизненный путь» и рассказал о своих встречах с Доктором. После того, как я прочитал книжку и заявил, что этот путь самосовершенствования мне нравится, дед дал мне задание делать упражнение «Рюкшау» - обратный просмотр дневных событий образно от вечера к утру и первое из шести «Упражнений сопутствующих главным».
Кроме того, я решил делать то упражнение, которое Штейнер дал Заттлеру. Дед тогда спросил у Доктора, может ли и он делать это упражнение, на что последовал ответ: «Вам оно не обязательно, но оно никому не вредно, можете делать!».
Какое-то время я упражнения делал регулярно, затем были пропуски, а потом я и вовсе за своими делами и заботами о них забыл. Очередной раз пришли ученики. После их ухода я спросил, когда дедушка будет меня дальше учить. Последовал вопрос: «А упражнения ты делаешь каждый день?» Пришлось со стыдом признаться, что я уже довольно долго их не делаю.
«Так вот, когда ты эти упражнения будешь делать без пропусков не менее месяца, я дам тебе в придачу к ним ещё следующее одно, а пока запомни, что их нужно делать всю оставшуюся жизнь регулярно и без пропусков, ну кроме как из-за очень важных обстоятельств!». Я несколько раз начинал их делать и снова забывал. К деду я больше не подходил, а он не напоминал.
Бабушка в своих рассказах упоминала о "эвритмии", которой занималась с Маргаритой Волошиной и ещё кем-то, а также о "ритмическом дыхании". Бабушка при мне рассказывала своей антропософской знакомой жившей в Уфе (мы несколько раз посещали эту семью, когда бывали проездом в Уфе), как она спасалась сама и даже помогала сокамерницам спасаться от холода в мокрой и промозглой камере в тюрьме, делая ритмические дыхательные упражнения и "эвритмическую гимнастику". Потом об этом же было опять рассказано позже с некоторыми объяснениями о характере упражнений. Я тогда не очень понял (мне было примерно четырнадцать лет), но начал с воодушевлением делать дыхательные упражнения, как их понял.
Это было нечто вроде Пранаямы. Я стал уходить в городской "Парк имени Бабушкина" (в Йошкар-Оле), где вечером никого не было, и дышал, считая шаги. Сначала несколько раз делалось 1-е упражнение: плавный вдох, вдвое более медленный выдох, затем ещё вдвое большая задержка дыхания на полном выдохе (к примеру: 4 шага вдох, 8 шагов выдох, 16 шагов пауза). Потом несколько раз второе упражнение: плавный вдох, продолжительная пауза и плавный выдох.
Потом третье упражнение: максимально продолжительный вдох, максимально продолжительная задержка на вдохе, максимально продолжительный выдох и максимальная задержка дыхания на полном выдохе. Видимо благодаря этим упражнениям у меня прекратились мои постоянные ангины и вообще сопливость. В какой-то момент бабушка заметила, что я делаю упражнения и расспросила меня, что и как я делаю. Оказалось, что последнее упражнение я делаю не совсем правильно. Было сказано, что дальше увеличивать продолжительность дыхательных циклов не нужно, это может быть даже опасно.
Я не понимал, что может быть в этом опасного. Было сказано, что, если делать только дыхательные упражнения, получается однобокое развитие, а научить меня всему необходимому они меня не могут, ещё рано. Привели примеры, когда у некоторых людей бывало преждевременное пробуждение Кундалини из-за неправильно-интенсивного однобокого развития, и люди сходили с ума в том числе на сексуальной почве.
В 16 лет я переехал в Ленинград к матери. Там я перестал заниматься этими упражнениями. У меня снова начались простуды и постоянный насморк.
Насколько я понимаю, у дедушки с бабушкой было одно самое постоянное упражнения: выработка постоянного позитивного отношения ко всему происходящему (неосуждение, прощение через постоянное стремление понять причины и положительные стороны последствий). Пара примеров: В нашей семье было известно, что Шолохов использовал для своего романа "Тихий Дон" тетради, найденные в сумке белого офицера – бабушкиного двоюродного (может быть, троюродного) брата. После долгого обсуждения пришли к выводу, что нужно быть благодарными Шолохову за то, что он сумел это издать, хотя и от своего имени, потому что иначе эти записки о нашей семье (её казачьей ветви) никогда не были бы напечатаны. Аналогично происходило обсуждение того, что Маршак напечатал от своего имени произведения писательницы, которая имела псевдоним "Черубина де Габрияк", (кажется стихи и сказки для детей) часть которых возникла в их с Маршаком совместной работе, часть была написана самой Елизаветой Дмитриевой. Она была, если я правильно помню, арестована, и издание её произведений не предвиделось.
То, что Маршак издал её произведения, было в некоторой степени рискованно. Его осуждали некоторые люди в интеллигентной среде и могли придраться в литературной среде и донести, что он от своего имени издал произведения "врага народа". Так что, нужно быть ему благодарными. …
*
Бабушка действительно плохо видела, у неё была катаракта, ей делали операцию на глазу. Но иногда мне казалось, что она преувеличивает этот свой недостаток, чтобы заставить меня больше помогать по дому.
Когда подошел пенсионный возраст деда, они с бабушкой обсудили, и решили, что дед на пенсию выходить не будет. Он хотел продолжать работать, а в те времена инженеры и руководители разного рода, выйдя на пенсию не имели права работать. Поэтому до смерти бабушки он продолжал работать главным инженером на заводе.
У бабушки была привычка на пешеходном переходе через дорогу поднимать вверх свою палочку и, немного приостановившись на секунду-другую, переходить через дорогу («пусть машины останавливаются!»).
Так было и в тот раз. Бабушка подняла палочку и переходила улицу, приближавшаяся к перекрестку машина остановилась, пропуская её. Из-за машины, видимо не поняв, почему машина остановилась, вылетел на большой скорости мотоциклист, и сбил, выходившую из-за радиатора машины мою бабушку. Насмерть. Он, видимо тоже пострадал, но смог подняться и уехал с места происшествия.
Наш сосед, отец моей одноклассницы Нади, полковник милиции, начальник ГАИ города, сказал, что он «кровь износу» найдёт этого мерзавца и добьётся, чтобы его посадили «по полной». Дед попросил его не искать мотоциклиста, так как тюрьма не только не исправляет, а даже ещё более портит людей такого рода. Полковник слегка обиделся, но сказал: «Как хотите!».
После смерти бабушки дед оформил пенсию, уволился, раздал все мои книжки моим одноклассникам и с небольшим багажом переехал в Ленинград на Большую Зеленину к своей дочери, моей маме, Наталье Алексеевне Лебедевой, оставив свою квартиру в Йошкар-Оле.
Помню случай, когда дед выступал в суде защитником и спас от заключения на большой срок совершенно нам не знакомого молодого человека.
Дело было в Табынске. Одна довольно большая изба рядом с заводом была выделена под «клуб». Я там ни разу не был, только слышал от взрослых, что там танцуют и смотрят кино.
Заведующий клубом получил под свою ответственность аккордеон. Узнав об этом со всей деревни собралась молодёжь, надеясь на танцы. Но заведующий сказал, что устал, танцы в другой раз, запер дверь и ушел. Девушки, собравшиеся в надежде на танцы, упросили своего товарища предармейского возраста им поиграть на этом аккордеоне. Он легко открыл окно, взял аккордеон, и поиграл на нём некоторое время. Затем он опять через окно вернул инструмент на место и окно просто захлопнул. Все разошлись.
На следующее утро заведующий клубом вызвал милицию и заявил, что дорогой инструмент украден. Быстро выяснили, кто его брал в предыдущий вечер. Парню из-за большой стоимости инструмента грозил срок до 25 лет. Было совершенно ясно, что инструмент украл сам заведующий, как это потом и оказалось, «чтобы наказать нахала».
Следствие сначала приняло сторону первоначальной версии и суд был готов осудить парня «по всей строгости, чтоб неповадно было». Дед добился, чтобы расследование было проведено добросовестно, и выступал на суде защитником. Парню всё же за то, что он влез в окно и взял чужую вещь, дали небольшой срок условно. Это всех устраивало, так как он вскоре ушел в армию. Как наказали зловредного заведующего клубом, не знаю. В деревне никогда ничего не пропадало. Уходя из дома, бабушка втыкала вместо замка в ушки на двери щепку и записку: «Ушла туда-то».
Полное содержание статей в этом блоге по данной ссылке.
Пост знакомство - обо мне, о том, кто завел этот блог.
#пересказкниг #снемецкогонарусский #переводкниг #владимирлинденберг #философияоглавноем #мыслиобоге #историячеловека #линденберг #челищев #книги #чтопочитать #лебедевалексейдмитриевич #лебедевад