Вот он, сбывшийся кошмар попаданца: оказаться в мире, на первый взгляд в повседневных, бытовых деталях неотличимый от того, ты оставил – и внезапно выяснить, что на некие фундаментальные СУЩНОСТИ это сходство не распространяется! Что послезнание твоё не стоит выеденного яйца, что решительно всё здесь,- от карьер основных политических деятелей до тенденций технического прогресса – пошло по иной колее. И даже книги и письма здесь пишут – и будут писать! – другие. Нет, не принципиально иные, но всё же, отличающиеся от известных тебе. К примеру, Ефремовский «Час «Быка», в моей реальности вышедший в виде отрывков в технике Молодёжи» в шестьдесят, кажется восьмом году – надо будет отыскать этот номер в библиотеке, хотя я и без того уверен, что увижу там совсем другое произведение, мало похожее на то, чем я зачитывался в своей юности. А с чего бы ему спрашивается, быть похожим? Я, конечно, тот ещё литературовед - но знаю, что в «том, другом» варианте истории «Час Быка» создавался под впечатлением культурной революции в Китае. Впрочем, не буду настаивать: может я и не прав, и могучий интеллект Ивана Антоновича обошёлся бы и без столь явных ассоциаций. Возможно и то, что он упорно представлял свой роман как антимаоистский, на что ясно указывали журнальные иллюстрации, заранее предвидя обвинения в идеологических ошибках и клевете на советскую действительность - привет Юрию Андропову, поднявшему этот вопрос аж на заседании Секретариата ЦК! И недаром, наверное, Ефремов так высказывался о своём творении: „Ярая книга! Пропитана яростью, которая накопилась у нас. Это удивительно! Я их понять никак не могу. Они рубят сук, на котором сидят…“
Но ведь здесь этот сук никто не рубит, верно? Ладно, бог с ним, с Китаем, в котором «культурная революция», хоть и состоялась, но обошлась без уродливых перегибов и, соответственно, не вызвала такой реакции в нашей стране! Сам СССР стал другим за эти тридцать семь без малого лет - если принять за точку бифуркации обнаружение «звёздного обруча» гобийской экспедицией Ефремова в сорок восьмом, что тоже, строго говоря, далеко не факт. История вышла… светлее, что ли? Добрее к людям и их судьбам? Мне трудно подобрать подходящие определения, но факт остаётся фактом – Карибского и Берлинского кризисов здесь не случилось, Вьетнамская война, как я уже успел выяснить, хоть и состоялась, но в лайт-версии, без того ожесточения, да и закончилась на три года раньше. Да, ядерные субмарины с межконтинентальными ракетами на борту всё ещё бороздят океаны и прячутся подо льдами, а другие ракеты ждут своего часа в бетонированных стартовых шахтах, но, похоже, угрозу ядерной войны никто больше не рассматривает всерьёз, и ядерное разоружение, полное или частичное – не более, чем вопрос времени. Чехословацких событий шестьдесят восьмого здесь тоже не случилось, обошлись полицейскими мерами. Не было, надо полагать, и Новочеркасского расстрела, не в последнюю очередь спровоцированного идиотскими решениями лысого кукурузника – а ведь все эти невесёлые события как раз и пришлись на то время, когда Иван Антонович работал над своим романом…
Для меня же вывод более, чем очевиден: обычное для попаданца занятие вроде «спасения СССР» не прокатит. Потому что – не от чего его спасать! Я иронизирую, разумеется, но ведь то, что я успел узнать и увидеть собственными глазами более всего напоминает мне тот светлый, полный надежды и грандиозных ожиданий мир, из которого стартовали космонавты "Зари" – и неудивительно, что здесь этот фильм практически не отличается от того, что я видел в своём детстве. Или же, прошлое той Земли, где жила Алиса Селезнёва, и летали по всей галактике звездолёты и был в Москве удивительный «КосмоЗоо»…
Размечтался? А как тут не размечтаться, если в недавнем выпуске «Очевидного-невероятного» Капица долго и пространно рассуждал, когда люди доберутся до Юпитера и Сатурна – через три года, или всё же придётся подождать ещё десяток лет? И ведь не на пустом месте спорили – наш руководитель развесил на доске плакаты, демонстрирующие действие «орбитальной катапульты» и долго растолковывал нам, как это устройство приблизит человечество к Дальнему Космосу. Кстати, оказалось, что специалисты называют его «космическим батутом» - услыхав это, я хрюкнул, сдерживая смех, поскольку на память немедленно пришёл язвительный совет Рогозина, данный в своё время американцам: «летать на орбиту с помощью батута». Выходит, здесь они – да и мы тоже! – этому совету последовали?
Всё это здорово, разумеется – но мне, попаданцу, что теперь прикажете делать? То-то, вот и я понятия не имею. По всему выходит – просто жить. Жить – и радоваться тому, что здесь вполне могут сбыться те надежды, которые не сбылись там.
Хотя – может, я чего-то ещё не знаю, и на самом деле картина не столь радужная? Как говорили, в недоброй памяти девяностых: «Если ты не понимаешь, кто в схеме лох, это значит что лох – ты сам». Что ж, в любом случае – как говорят в Одессе, будем посмотреть…
- Не секрет, что за семейные обстоятельства такие, что надо пропускать целый учебный день?
Беседа состоялась на следующий день, после пятого урока, которым был русский. Я передал классной дедову записку, получил официальное разрешение не приходить в школу в ближайшую субботу, так что на вопрос русички свободно можно было и не отвечать. Но – зачем?
- Дед собирается в Запрудню, это посёлок под Москвой. Там его родня – живут там, работают, и всё такое. Дед ездит иногда к ним в гости и вот, решил взять мня с собой.
Строго говоря, я сказал правду: в Запрудне немало дедовых родственников, и даже егерь дядя Семён, служащий в местном охотхозяйстве, приходится деду сколько-то юродным то ли племянником, то ли братом. Хотя – чего мне скрывать? В конце концов, истинную цель этой поездки при некотором полёте воображения можно воспринять, как стремление пойти по стопам иных русских писателей, немало когда-то походивших по среднерусским лесам с ружьишком и собакой.
- А ещё мы собираемся поохотиться. Собаку вот попробовать, как она по вальдшнепу будет работать. Молодая, ещё, года нет учить-то её учили, а на настоящую охоту до сих пор не брали – надо же когда-то и начинать? Да вон, Титова её видела, мы живём в соседних домах и каждый вечер вместе собак выгуливаем…
Ленка в ответ только захлопала глазами – с ней-то я своими планами поделиться забыл. Ещё две девчонки из нашего класса, слышавшие мой разговор с Татьяной Николаевной, изумлённо уставились на меня, причём Кудряшова (вот уж, действительно, в каждой бочке затычка!) даже изумлённо приоткрыла рот. Похоже, к моей репутации первого школьного хулигана и странного всезнайки добавился ещё один штришок – весьма, надо сказать, многозначительный…
- А птичек тебе не жаль? – удивлённо приподняла брови русичка. – Этих самых… вальдшнепов, да? Живые же…
…Что ж, ты сам этого хотел, Жорж Данден!..
А чего их жалеть? Я демонстративно пожал плечами. Дичь же! И потом – как думаете, Пришвин или, скажем, Тургенев – они тоже по поводу каждого подстреленного селезня слёзы проливали? А ведь оба знали толк в ружейной охоте, и даже в книгах своих об этом писали! Или вот вы, скажем, – я кивнул слушательницам, - вы сегодня на завтраке съели по сосиске?
Ну ла, как и все… - подтвердила Кудряшова.
- Как полагаешь, корова, из которой её сделали, сама свела счёты с жизнью?
Против таких аргументов ни кого не нашлось. А Ленка, вовремя уловившая, к чему я клоню, даже послала мне озорную улыбку – незаметно для одноклассниц, разумеется. И так о нас с ней уже болтают невесть чего…
- Ну хорошо, убедил… - учительница примирительно подняла перед собой ладони. – Но, раз уж ты пропускаешь литературу в субботу… Девочки, напомните – когда у нас урок на той неделе?
- Во вторник, Татьяна Николаевна! – с готовностью отозвалась Ленка, а я немедленно насторожился. И, как выяснилось, не зря.
- Вот и хорошо. Тогда вот тебе, Монахов, дополнительное домашнее задание. Раз уж ты так хорошо знаком с творчеством Пришвина – напиши дома небольшое сочинение, на пару страниц, посвящённое сравнению вашей охоты с той, о которой он писал. А я прочту твоё произведение перед классом, и мы все вместе его обсудим. Ну как, справишься?
- Пуркуа па? – пожимаю я плечами, замечая краем глаза, как расцветает в улыбке Ленка. Я уже знаю, что она видела в ТЮЗе «Трёх мушкетёров», и песня «Пуркуа па?» там звучит, так что намёк понят. – Правда, Пришвин, охотился по большей части, на русском Севере, в Олонецкой и Архангельской губерниях – но почему бы не попробовать? Вальдшнепы там тоже водятся, а бельгийский «Бердан» двадцатого калибра, его первое ружьё, не так уж и отличается от тульской двустволки из магазина «Охота»...
И, выпустив эту парфянскую стрелу, вышел из класса, оставив собеседниц изумлённо переглядываться.
Т-дах! Т-дах!
Вальдшнеп, встретившийся со снопом мелкой дроби, кувыркнулся в воздухе и пёстрым комком свалился в осоку, шагах в тридцати от стрелка. Дед переломил свой «Мосберг», ловко, одним движением, извлёк обе стреляные гильзы и воткнул вместо них два новых патрона в блестящих латунных гильзах. Агат, нетерпеливо повизгивая, сделал стойку на подбитую птицу, но с места не сдвинулся – только крутил, словно вентилятором, своим куцым хвостиком. Бритька брала пример со «старшего товарища» - замерла, приподняв правую переднюю лапу и вытянувшись в струнку – идеально прямая линия от носа до кончика хвоста.
Т-дах! Т-дах!
Т-дах! Т-дах!
Это дядя Коля, мой двоюродный дядя, сын дедова родного брата. Сам Георгий Петрович стоял в полусотне метров дальше по просеке, и его итальянский полуавтомат бодро отзывался на перестук двустволок.
Я присел на корточки, положив руку на загривок Бритьки – ощущалось, как дрожат под лохматой шкурой натянутые, как струна, мускулы. Весенняя охота, особенно, когда речь идёт об утках, весьма требовательна к подружейным собакам – этим требованиям даже хорошая легавая не всегда может соответствовать. Требования к вальдшнепиной тяге несколько мягче, но и здесь собака тоже должна сидеть на месте, следить за небом и слушать, не хоркает ли в лесу подлетающий вальдшнеп. Сама тяга, объяснял дед, продолжается недолго, редко больше минут тридцать – но и за это время на выстрел может налететь с десяток лесных петушков. А значит – каждая минута тут на вес золота, и стоит чересчур энергичной или недостаточно обученной собаке подать голос или сорваться с места – всё, о тяге можно забыть. Зато потом, когда прозвучит последний выстрел – надо будет в сумерках собрать битую птицу и принести хозяевам.
Агат – русский спаниель, опытный охотник восьми лет от роду, пёс с самого начала с подозрением отнёсся к появлению «конкурентки», но после того, как Бритька продемонстрировала, что понимает, кто тут старший и вообще главный – сменил настороженность на милость, и начал откровенно обучать сопливое пополнение. Наблюдать за этим было столь увлекательно, что я даже отказался от предложенной мне двустволки шестнадцатого калибра – пострелять я ещё успею, а пока постараюсь, как смогу, помочь собаке в её дебюте.
- Агат, пошёл!
Дед сказал это совсем тихо, больше для себя, нежели для пса. Спаниель пронял всё и без слов - мохнатой чёрно-серой молнией он сорвался с места и нырнул в кусты. Бритька тоже метнулась следом, но, сделав три прыжка, резко сломала траекторию и кинулась обшаривать заросли осоки. И когда это они успели договориться о разделении «секторов ответственности»?
Агат вынырнул из кустов – в пасти у него был зажат вальдшнеп. Из-за стеблей осоки раздался плеск и довольное фырканье – ага, значит два подбитых напоследок вальдшнепа упали в воду, вот Бритька и старается. И точно – из бурых прошлогодних стеблей осоки появилась мокрая насквозь собака, волокущая сразу двух подбитых птичек. Подбежала ко мне, бросила ношу к ногам и уселась на попу ровно. Морда счастливая, улыбка до ушей – «ну что, хозяин, я ведь молодчина?»
Конечно, молодчина, а как же? Я добыл из кармана кусочек колбаски, который тут же был проглочен с довольным чавканьем.
А она у вас молодчина! – сказал дядя Григорий, подходя к нам. Ружьё он нёс на плече, держа за ствол, и тёмно-зелёные болотные сапоги были раскатаны доверху, до самого паха. – Я видел сбоку – второй вальдшнеп не сразу упал, пролетел ещё немного, и плюхнулся метрах в семидесяти, чуть не посредине озерка. Так она сначала к нему поплыла, отыскала, подобрала, а второго прихватила уже на обратном пути. Слышь, Петрович, отличная собака будет, почаще её бери!
Петрович – это дед. Похвала в адрес Бритьки, похоже, польстила ему ничуть не меньше чем мне.
- Ну что, домой? – дядя Григорий прицепил добычу к узким кожаным ремешкам с петельками, пристёгнутыми к ягдашу, и забросил ружьё за спину. – завтра ещё на утреннюю зорьку сходим, а сейчас надо выспаться.
И, не дожидаясь дедова ответа, направился в сторону прорезающей жиденькую рощицу просеки – по ней до заимки, где мы собирались заночевать, было около получаса небыстрым шагом. Агат пристроился рядом с ним, а Бритька – вот же неутомимый электровеник! – принялась вокруг нас нарезать круги. А я взял у деда ружьё и бодро зашагал рядом, выслушивая, в который уже раз, его любимую историю о том, как повздорили однажды на вальдшнепиной тяге Лев Толстой и Иван Тургенев из-за не найденного собакой Тургенева (по версии Толстого), или не битого плохим стрелком Толстым (по версии Тургенева) вальдшнепа. Может, вместо заданной нашей классной темы о Пришвине изложить в художественном виде эту историю, разбавив её собственными охотничьими впечатлениями? А что, мысль неплоха… кстати, завтра всё же пострелять и самому. А то - откуда впечатлениям-то взяться?
Вторая половина апреля в этом году выдалась тёплой, трава с листвой зеленели уже совершенно по-майски. Однако, ночи всё ещё были стылыми, холодными и я вдобавок к спальнику захватил с собой на сеновал ещё и нашедшееся на заимке рыжее одеяло из верблюжьей шерсти. Собственно, никакой это был не сеновал – так, низкий, не выпрямиться в полный рост, чердак. Внизу было куда теплее, особенно, дед растопили печку-голландку, однако я всё равно ушёл наверх. Во-первых, проявляя деликатность – охотникам, ясное дело, хотелось отметить успех, для чего из Запрудни были прихвачены две бутыли с прозрачным первачом – а предаваться этому традиционному для «национальной охоты» занятию в моём присутствии деду было как бы и неловко. К тому же хотелось побыть одному –и я закинул в узкое окошко чердака свёрнутый спальник, одеяло, сумку с термосом и бутербродами, потом заставил вскарабкаться по лестнице протестующую против такого обращения Бритьку – и устроился с удобствами на охапках душистого прошлогоднего сена.
От проходящей сквозь крышу кирпичной трубы шло тепло, в окошке видны были высыпавшие на небе бледные весенние звёзды, чай в отцовском термосе с нержавеющей колбой оставался горячим, пригревшаяся собака уютно сопит, свернувшись калачиком у меня под боком – что ещё нужно для простого человеческого счастья? Я стащил сапоги, брезентовые штаны, штормовку (терпеть ненавижу забираться в спальник в верхней, жёсткой одежде!) и устроился, закинув руки за голов, и принялся вспоминать вчерашний день. А вернее – вторую половину, ознаменовавшуюся для меня походом во Дворец.
Это была пятница, и занятия кружка юных космонавтов должны были проходить в учебном классе – там же, на «козырьке» над парадным холлом, только в крыле, отгороженном от остального пространства, уставленного тренажёрами, лёгкой передвижной стенкой. Ещё одну стену, уже капитальную, выложенную мелкими кусками мозаичных плиток, украшала большая школьная доска; две других заменяли панорамные, от пола до потолка окна -за ними раскинулась большая лужайка перед главным зданием Дворца, в центре которой высилась алюминиевая игла флагштока.
По пятницам занятия кружка юных космонавтов обыкновенно проходили в учебном классе – там же, на «козырьке» над парадным холлом, только в крыле, отгороженном от остального пространства, уставленного тренажёрами, лёгкой передвижной стенкой. Ещё одну стену, уже капитальную, выложенную мелкими кусками мозаичных плиток, украшала большая школьная доска; две других заменяли панорамные, от пола до потолка окна -за ними раскинулась большая лужайка перед главным зданием Дворца, в центре которой высилась алюминиевая игла флагштока.
Вот и сегодня, не успели мы рассесться за столами, демократично расставленными полукругом, как случился сюрприз, да ещё какой! Семён Палыч, наш руководитель (между прочим, совмещающий занятия во Дворце с основной работой в располагающемся тут же, на Ленинских горах, астрономическом институте Штернберга) объявил, что этим летом в «Артеке» проводятся сразу три международные «космические» смены – по одной на каждый из трёх летних месяцев. Базой для них станет одна из дружин, «Лазурная», а участниками станут юные любители космоса, и всего, что с ним связано – школьники из нашей страны, а так же Штатов, Франции и даже Японии с Китаем. И отправятся они в Крым не просто так, а лишь приняв участие и добившись успеха в конкурсах фантастических проектов, которые в течение ближайших полутора месяцев будут проходить во всех этих странах.
Как хотите, а это «ж-ж-ж» точно неспроста! Во-первых, мне что в той, первой, что в этой жизни уже случилось побывать в Артеке – летом, после шестого класса, и как раз в дружине «Лазурная», о чём свидетельствовал висящий над письменным столом изрядно выцветший памятный вымпел. Тогда, правда, я попал во всесоюзную пионерскую здравницу не за какие-то особые заслуги, а «по блату» - расстарался двоюродный отцовский брат дядя Валера, занимавший (и, надо полагать, занимающий и сейчас) немаленький пост в московском городском комитете комсомола. А во вторых… помните, как в том самом фильме? «…я представляю к защите фанпроект полёта к звезде Альфа Кассиопеи на космическом корабле «Заря», что означает звездолёт аннигиляционный релятивистский ядерный…»
Решено, лечу! В смысле – еду, конечно. В Артек. Правда, для этого надо сначала занять одно из трёх первых мест в нашем, дворцовском конкурсе, где без меня будет участвовать ещё сотня без малого молодых и горячих энтузиастов от космонавтики – это если считать «юных астрономов», которые тоже, надо полагать, захотят попытать счастья . Но… попаданец я, в конце концов, или где? Конечно, нового, революционного способа хранения антивещества я вряд ли предложу - но если не послезнание касательно многочисленных (и в большинстве своём нереализованных в нашей реальности) проектов, то какое-никакое, а всё же инженерное образование должно сыграть мне на руку? А не поможет это – что ж, я без зазрения совести воспользуюсь ещё одним, как говорили в наше время, «конкурентным преимуществом». Отец, насколько я понимаю, трудится как раз в самой, что ни на есть, актуальной космической программе, этой самой «орбитальной катапульте» - так неужели не поможет сыну хотя бы советом? А там, глядишь, и…
«…команда формируется из детей не старше четырнадцати лет, с таким расчётом, чтобы…»
Не то, чтобы я думал об этом это всерьёз. Не о полётах к звёздам, во всяком случае - не настолько я ещё потерял голову от этого поразительного, нереального и одновременно такого моего, знакомого, родного мира. Но… чем чёрт не шутит, пока бог спит?
Бритька завозилась, перевернулась на спину, сложив по-заячьи лапы на груди и ухитрившись одновременно свернуться калачиком. Нос её при этом угодил мне подмышку, отчего собака сразу громко засопела. Я осторожно подвинул сладко спящего зверя, вжикнул «молнией» спальника и повернулся на бок, прижавшись спиной к мохнатому пушистому боку. Сна мне оставалось часов пять, не больше – а завтрашний день обещал стать долгим и хлопотным.
Конец второй части