В разгар лета 1903 года в курортных Ессентуках случайно повстречались отдыхавший здесь К.С. Станиславский и Максим Горький с товарищами, оказавшиеся здесь проездом в путешествии по Кавказу. Важные разговоры о литературе и театре, важные рассуждения о человеке, местные достопримечательности, – всё это помогло автору новеллы В. Кустову дополнить портрет большого русского писателя М. Горького несколькими яркими штрихами.
6 (03) июля 1903 год
Середина лета никак не театральный сезон. В знойный вечер, тем более на юге, в театр идут либо истинные театралы, либо скучающая публика. И хотя в этот день в ессентукском казённом театре шла изрядно уже нашумевшая пьеса известного писателя Максима Горького «Мещане», в зале было не много зрителей. Поэтому появление трёх незнакомых мужчин, тем более разительно отличавшихся от остальных внешним видом (в походной одежде, загорелых, короткостриженных) не могло остаться незамеченным. На них то и дело оборачивались, отвлекаясь от происходящего на сцене, а некоторые перешёптывались со спутниками, указывая на высокого человека в голубой косоворотке, подпоясанной шнурком, и высоких пыльных сапогах.
Актёры тоже скоро разглядели столь неординарного почитателя и довольно быстро распознали в нём автора пьесы, которую они играли.
Новость о том, что в зале находится Горький, распространилась за кулисами, а оттуда и по всему театру, мгновенно.
Дошла она и до Константина Сергеевича Станиславского, пришедшего в театр посмотреть игру ведущего актёра Дмитриева. Тот играл Тетерина.
Играл совсем недурно, но всё же несколько наигранно, полагаясь больше на голос, нежели образность. Да и в целом, несмотря на старательность актёрского исполнения, постановка товарищества драматических артистов событием не стала. И появление в ложе в антракте улыбающегося Горького в самом экзотическом виде, и предложение тут же, не дожидаясь окончания, уйти из театра нисколько не огорчило Станиславского. Чего нельзя было сказать о зрителях, вышедших в антракте из зала, чтобы взглянуть на автора пьесы, которую они смотрели, и уже не заставших его.
– Ну, дорогой Алексей Максимович, вас не признать... Вы прямо выгорели, словно бурлак поволжский... – заметил Станиславский, когда они вышли из театра.
– Тогда уж, верней, кавказский...
– Так ведь нет здесь бурлаков.
– Это верно... Реки не те. Шумны да узки.
– И этот наряд... – всё ещё продолжал удивляться Станиславский.
– Да, самый что ни на есть практичный, Константин Сергеевич, – пробасил Горький и повернулся к своим спутникам. – Познакомьтесь с моими товарищами. Это Константин Петрович Пятницкий, замечательный издатель, можно сказать, народный просветитель, – указал он на человека, чем-то похожего на него. – Ну, а Тихомирова вы и без меня знаете...
– Рад, рад, – пожимая руки, говорил тот. – И не ожидал, признаться, вас здесь созерцать... Судя по пыли на вашей одежде, вы вместе держите путь. Откуда и куда?
– Издалека, Константин Сергеевич, можно сказать, весь Кавказ обошли... Недавно ещё по Сванетии гуляли.
– Значит, есть что рассказать. Так извольте ко мне в гости?.. Вы где остановились?..
– Да уже устроились... А в гости не откажемся...
На город опускался несущий избавление от жары и оттого расслабляющий истомой южный вечер. По немноголюдным улочкам прошли к гостинице, где остановился Станиславский. В ресторации заказали ужин. В ожидании еды обменялись мнениями о Ессентуках. Константин Сергеевич вспомнил своё первое впечатление. Когда три года назад он впервые приехал сюда по настоянию врачей на лечение, был уверен, что не проживёт здесь и неделю.
– Я тогда посчитал, что попал в Азию... В Персию или Китай... Пыль, скука, публика неинтересная... Грешен, даже в письме отписал так. А потом разобрался, есть тут и дома приличные, и люди... Во всяком случае, здесь мне нравится больше, чем во Франции... Хотя нынче хуже стало. Народу много. Прежде была милая деревня, а теперь появился городской тон. И, надо сказать, очень скверный...
– А лечение? – поинтересовался Пятницкий. – Лечение вас устраивает?
– Ванны хорошо устроены. И парк, вы же здесь побудете, сами увидите, приличный... А лечение на пользу идёт, несомненно...
И тут же сменил тему, ему не терпелось поделиться своим впечатлением от постановки, отличной от его собственной.
– А Тетерина Дмитриев подаёт, – сказал он, сделав акцент на последнем слове, – по-своему, признаться, но не хватает ему всё-таки биографии... Вот ведь пьяница-пьяница, а откуда философия такая?.. Никак наш актёр не хочет от текста отойти... А разве сыграешь точно, если в шкуру не влезешь, не проживёшь?
– И не увидишь, – подтвердил Горький. – Мы вот с товарищами ходили сейчас по морю да по суше – сколько событий интересных... А характеров... Человек – это существо любопытнейшее...
– Но у тебя, Алексей Максимович, Тетерин иное утверждает... – заметил Тихомиров, словно продолжая незаконченный ранее разговор. – И прав ведь он, любят у нас пьяниц. Человека, отличного от других, возвышающегося, – нет, а падшего – любят. Отчего так?
– Но это Тетерина надобно спросить, – усмехнулся Горький, явно не желая вступать в давний спор.
– А в каждом персонаже всегда присутствует автор... – не сдавался тот. – Отчего он зло отмечает качеством врождённым, естественным, в отличие от добра?..
– Ну, уж позвольте мне вступиться за автора, – не выдержал Станиславский. – Напрасно вы принимаете всё на веру. Тетерин-то пьян, но и всерьёз его не хотят слушать, вот и позёрничает, утрирует, в маске живёт... И уж сам не знает, что хорошо, что плохо... В его монологах плевела надо отделять...
– Допустим, пьяница, позёр... Но возьмём весь образ... Силу ведь ему некуда девать, не востребована она?.. – продолжал высказываться Тихомиров. – Оттого обида на всех. Оттого и дураки у него – украшение жизни... Оттого и бессмысленность существования... Пустой, нехороший человек этот Тетерин...
– Отчего же? Скорее бунтарь, чуткая душа... Его корёжит от того, каким является общество... Он – предвестник перемен... Агнец...
– Автору-то позволите? – погладив усы, вмешался Горький. – И то верно, зачем же ему, пьянице, моя философия?.. У него своя... Он сам говорит о себе, мол, человек посторонний, непричастный делам земным... Он наблюдает...
И хитро прищурился, предвидя возражения. Переглянулся с Пятницким.
Тот внимательно слушал спор и, похоже, не был настроен высказывать своё мнение. Подали на стол.
– Ну, что ж, соловья баснями не кормят... Давайте утолим голод животный, – предложил Горький. – Признаться, я весьма проголодался.
И первым подал пример.
Некоторое время за столом стояла тишина, прерываемая только постукиванием приборов о тарелки. Но вскоре разговор вновь вернулся к пьесам. Горький и Пятницкий слушали, не вмешивались, давая возможность выговориться и поспорить двум режиссёрам. Теперь они перешли к обсуждению другой пьесы, которую Станиславский тоже поставил во МХАТе.
– Сатин – это Тетерин, но в другой социальной среде, – заметил Тихомиров.
– Если кто и выпестовался из Тетерина, то скорее Актёр, Сверчков-Заволжский, – не согласился Станиславский.
– Нет-нет! – Тихомиров словно ожидал этого возражения, отложил в сторону приборы, отодвинул тарелку. – Вы, Константин Сергеевич, не правы. Именно Сатин вырос из Тетерина. Он, как и Тетерин, ироничен по отношению к обществу.
– Он, как и Тетерин, пьяница, а у пьяниц своя философия и своя психология... – возразил Станиславский, имея в виду Актёра. – Ваша ошибка, коллега, что вы стараетесь на основе действующих лиц создать свои образы, непременно с вашими мыслями и оценками. А задача режиссёра и актёров, прежде всего, раскрыть эти образы, понять среду, в которой они формировались и где только и могут существовать. Судьба Актёра – это естественное продолжение судьбы Тетерина, человека постороннего, созерцающего, ненужного... Он должен уйти, и он уходит...
– Позвольте, но Сатин ведь тоже наблюдатель. Он тоже не хочет быть как другие...
– Отчего же. Наоборот, он хочет... Как он говорит о человеке... Это звучит гордо... Разве он может не любить себе подобных, столь уважая сущность человеческую? Нет, у Алексея Максимовича все на своих местах... Сатин не созерцатель, он активная личность. Он социален, хотя и вынужден жить на самом дне общества... Лука – дряхлеющий мечтатель. Актёр – олицетворение слабости духа... А Сатин – это взрывная активность...
Станиславский посмотрел на Горького, то ли ожидая подтверждения сказанному, то ли предлагая прервать их спор. Тихомиров тоже взглянул в его сторону.
Горький кашлянул, приложил к губам салфетку. Отложил её в сторону.
– А я, признаться, и не знаю ничего... Вот сижу, слушаю вас и думаю, сколь многогранен человек... Вроде пишешь, по-своему представляешь, возьмёшься сам читать – он уже другим боком перед тобой, а на сцене увидишь – совсем не узнаешь... Так что вы уж не обессудьте, я в критики собственных сочинений не гожусь. Вот как описал, так и описал.
– Действительно, оставим пьесы критикам, – наконец, подал голос Пятницкий. – Как вам отдыхается, Константин Сергеевич?
– Нет уж, лучше вы расскажите о своих приключениях. Кто это вас надоумил пилигримничать?
– Доктора посоветовали, все мы от докторов зависим, – со вздохом произнёс Горький. – Говорят, для нервов путешествие полезно. Вот мы и собрались.
– И где же были, что видели?
– А вот как отправились по побережью, так практически во всех местах и побывали.
– Пешком?
– Отчего же. Где пароходом, где лошадьми... А повидали, действительно, много всего...
– Новая пьеса будет?
– Будет пьеса или нет, не знаю, но впечатлений хватает.
К разговору подключились остальные спутники Горького.
Кто вспомнил пароходный люд, когда плыли из Сухуми в Кутаиси.
Кто живописный Батум. Кто Новый Афон.
Пятницкий с юмором рассказал, как по пути в Сванетию почтосодержатель дал им вместо четырёх лошадей три, да к тому же одна из них была хромой клячей. Пришлось даже жалобу писать.
– Новый жанр освоили, – с усмешкой произнёс Горький. – Но вот мы и все порассказали, а вы нам, Константин Сергеевич, здешние места опишите, стоит ли задерживаться?
– Раз уж зашли, обязательно надо осмотреться, – произнёс тот. – Места есть замечательные. С одной стороны Пятигорье, вы здешние художественные горы видели по пути... С другой, по ущелью выше, Кисловодск. Можно в горы подняться.
– А что, стоит того?
– Уникальный вид.
– И далеко?
– Вёрст тридцать с гаком будет. Но туда много едут.
– Ну, а народ местный как, интересен?
– Да я, признаться, кроме как на базаре да на улицах его и не вижу, – признался Станиславский. – Всё больше с врачами, сестричками да отдыхающими общаюсь.
– И ванны надо попробовать. Сказывают, целительные.
– Обязательно надо, Алексей Максимович.
– Но первым делом нам отдохнуть следует, – напомнил Горький. – Не знаю, как мои друзья, но я сегодня буду спать богатырским сном...
Продолжение читайте на портале.
Автор статьи: Виктор Кустов.