Когда Митька впервые был отправлен на каникулы к бабушке в деревню, Надюшка была ещё совсем ребёнком, капризным, взбалмошным, но прелестным, в ней уже тогда угадывалась не полевая ромашка, а самая красивая дикая роза.
Повернулся и закрыл глаза!
Бабушка относилась к ней по-особому, она тетенькалась с ней, таскала на руках, укладывая спать, пела ей ласковые колыбельные песенки, будто наполняла сосуд её души волшебным светом, тем светом, который Митька в своём детстве никогда не видел, потому что его родители обычно приходили с работы уставшие, к большому неудовольствию воспитательницы, его чуть ли не последнего из всей группы забирали из садика, приводили домой, раздевали, кормили и отправляли спать, дядя Лёня, обращаясь к нему, говорил всегда одну и ту же фразу: «Ты мужик? Мужик! Значит, как в армии, повернулся на бок и закрыл глаза!»
Митька так и делал, он боялся ослушаться дядю Лёню, который хоть и не обижал Митьку, но и теплом сильно не баловал. Поэтому его и умиляли так бабушкины колыбельные, которые она пела Надюшке.
Бабушка была Митьке неродная, это была мама дяди Лёни, просто однажды она разрешила привезти его к себе в деревню, пока родители уезжали прохлаждаться к морю. Прохлаждаться – это было любимое слово бабушки и в её устах имело совсем не хвалебный смысл.
С этого лета жизнь Митьки и закачалась подобно кораблю, летом поднимала на гребень волны, то есть, Митька приезжал в деревню, купался в речке, ходил с ребятами в лес, ловил в заводи рыбу, а зимой будто падал в непроглядную глубину, где почти нет света, только садик, дом с нескончаемым «Ты мужик?», опять садик и опять «Повернулся и закрыл глаза!»
В каждый свой приезд в деревню Митька всё пристальнее всматривался в Надюшку, она росла, хорошела, но её отношение к нему не менялось, она по-прежнему грозной стрелой пролетала мимо него, и, когда он звал её играть в лапту, смотрела в его сторону какими-то неземными глазами и убегала в одной ей ведомые пределы.
Богом обиженная
Однажды Митька побежал за ней, чтоб подсмотреть, где она прячет своих кукол и иные детские сокровища, которые видел в её руках, но вышедшая на крылечко бабушка остановила его:
- Вернись! Подойди ко мне…
Митька не мог ослушаться бабушку, он подошёл к ней, стыдливо пряча глаза, и присел на чурбак, который стоял около крылечка. Бабушка протянула руку, погладила мальчишку по голове и сказала печальным голосом:
- Ты, Митя, не обижай её, она и так Богом обиженная… Сиротка… Немая…
- Бабушка Фая, она что, никогда и говорить не научится?
- Не знаю, милый, не знаю… Ей три годика было, когда беда-то накрыла их. Приезжали, помню, на май, она говорила, деду стишок даже рассказывала… А потом эта беда случилась, у соседей газ рванул, загорелось всё, обрушилось… Много людей погибло… А Надюшку мать, дочка моя, в окошко выбросить сумела, наверное и не надеялась, бедная, что девочка выживет, третий этаж всё-таки, а она вот выжила, только говорить перестала. Врачи считают, что это не от ушиба, а от испуга, на её ведь глазах всё горело и рушилось, её самою-то пожарные чудом машинами не задавили. Уцелела, повезли сначала в больницу, а там уж начали, было, в детдом оформлять, да мы с дедом воспротивились, решили, что сами внучечку на ноги поставим. Дед-то её больше моего любил, да вот и сам не справился с такой бедой, ушёл следом за Надюшкиными родителями…
У Мити что-то сжалось внутри, и он зашмыгал носом.
- Ну-ну, не реви, чего уж теперь реветь, теперь надо договариваться с этой болью и жить дальше… А Надюшка, может, ещё и заговорит, молюсь я, врачи говорят, что какой-нибудь сильный стресс может всё исправить, клин клином будто бы испуг-то её вышибет… Так что уж ты не обижай её, она ведь ещё ребёнок, сущий ребёнок… Ты постарше, помоги ей, не оставь, когда меня-то не будет. Обещаешь? Ты ей всё-таки двоюродный брат, хоть и не по крови…
Митька согласно закивал.
- Вот и хорошо, вот и ладно, - сказала бабушка, легонько подталкивая его в спину, - беги, гуляй, да не забудь мне к вечеру воды в бочку натаскать…
Продолжение следует