В нашем краю, где на сто верст одни поля да березовые перелески, да деревни со стадом в десяток коров, есть большое село Увалы. Так уж вышло, что поселился там некто Василькив, курчавый смуглоликий мужик родом из-под Тернополя. Объявился он после «срочной» на Байконуре, заехал по дороге домой к сослуживцу, погостил, да так и остался, увлекшись на танцах застенчивой голубоглазой девицей. Через месяц сыграли свадьбу. А дело было в пору царствования достославного Леонида Ильича.
Работал этот Василькив киномехаником в клубе, а все свободное время с неистовым упорством гнул спину по хозяйству, не разгибался уже несколько лет, вконец замучив и себя, и своих домочадцев. Все началось с того, что спустя пару лет после рождения сыновей-погодков, он, не питавший радости к тяжелой работе, удивил соседей, а еще больше вдовую тещу - спарил со своим огородом соседнюю пустующую землю и засадил ее картофелем. Потом прихватил на отшибе у реки второй приличный кусок, вспахал и удобрил под иноземный лук, чеснок и прочую деликатную зелень, благо вода была под носом. А там и поросят завел на откорм. Жена работала поваром в столовой, поросята голодом не сидели, но люди стали шептаться, едва она устроилась подрабатывать – мыть там полы и дежурить в ночь на птицеферме.
Теща тоже не сидела без дела. С утра до вечера возилась с коровой, с поросятами, выворачивала навоз, секла кроликам траву, доила, поила, готовила. Робкая, как и дочь, она всю жизнь мыкала горе с грубияном и пьяницей мужем, и ничему уже давно не удивлялась, искренно верила в Бога.
Каждый год, когда копали картошку, прохожий мог слышать, как терпеливо, вполголоса Василькив пояснял родным:
- Копайте глубже, деньги живые не хороните, криворукие.
И вся семья еще с пущим рвением принималась прочесывать огород. Ребят его вообще не было слышно, они даже между собой не ссорились.
Но уход за хозяйством и торговля на рынке районного города не прошла даром. В последние годы он так похудел и сократился лицом, что стало неловко смотреть на его иссохший нос и запавшие синие щеки.
Ходил слух, он жутко ревновал жену, нещадно бил ее или выводил в ночной рубашке на мороз. Бил и ребят за любую провинность, а то и наголо стриг, что по тем временам считалось величайшим позором у сверстников. При всем этом, он никогда не повышал голоса, а предвестником очередной жестокой выходки часто являлось подобие улыбки на его смуглом лице с черными стоячими глазами.
Проживало семейство в просторном обветшавшем доме покойного тестя, но рук к жилью Василькив не прикладывал, и так заботы хватало.
И вот все прояснилось. Василькив купил и пригнал из города новую «Ниву»; медленно проехал по улицам, остановился у дома и долго сидел за рулем, напряженно закрыв глаза, не видя ни тещу с женой, ни детей, торжественно выстроившихся перед машиной.
Через неделю Василькив вдребезги разбился, поехал в город получать номера и не справился с управлением, срезался с обочины в кювет на какие-то бетонные балки.
Красную, растерзанную тушу «Нивы», как огромного борова, привезли на грузовике, а сам Василькив, цел и невредим, со смущенной улыбкой руководил разгрузкой. Потом он всю ночь сидел на крыльце и курил, в доме никто не спал, тишина стояла там жуткая. О чем он думал, глядя на звездное небо, никому неизвестно. В следующие два дня он лишь однажды подошел к машине, но тут же, вздрогнув и улыбнувшись, опять отправился в дом. И еще он много ел в эти два дня, рассказала позже жена. Ел, ел и не выпил ни грамма водки, все говорил, облизывая ложку:
- Подумаешь, невидаль. Мне и вовсе не жалко. Еще накопим. Правда, жена?
___________
- Машину не вернешь, - сказал он утром родным. – Дом вот скоро развалится, делать надо что-то, придумывать.
И закурил, ушел со двора в огород. Там среди лопухов присел на корточки, достал из кармана флакон с уксусной кислотой и выпил его до дна.
На похоронах жена так убивалась, падала, цеплялась за гроб, что смущенные соседи прятали глаза, отворачивались. Они не верили её горю.