Ирина повернула дверь в скважине, железные ворота, натужно лязгнув, распахнулись. Она обвела взглядом участок : раскисшая дорожка, островки оттаявшей земли, у забора кромка синего ноздреватого снега, голые ветви деревьев вздрагивают на холодном мартовском ветру, потемневшая от снега и дождя веранда их старой дачи в глубине участка.
Ирина заперла ворота и двинулась к дому.
Низкое крыльцо заметно просело, доски отсырели, синяя краска облупилась, сиротливо билась на ветру какая-то забытая тряпка. Женщина отперла входную дверь и оказалась в сенях. Немытые подслеповатые окна, мертвенный спертый воздух заброшенного помещения, какие-то пакеты и пластиковые бутылки в углу веранды. Ирина вошла в комнату, она же гостиная и спальня их маленького дома. На нее дохнуло промозглым влажным холодом. Забытая грязная чашка на столе, густой слой пыли на серванте, комоде и трюмо - вся эта мебель переехала сюда из дома Мишиных родителей.
Ирина не была здесь почти 2 года, после смерти мужа просто не могла заставить себя переступить порог дачи, здесь все так напоминало о нем.
Эти 2 страшных года, она их почти не помнит... Она не видела ни зимы, ни весны, не заметила лето, пропустила осень. Непроницаемая глухая стена горя закрыла ее от всего мира. Ей с ее болью и отчаянием просто не было здесь места. Там где-то шла какая-то непонятная ей жизнь: люди вели детей в школу, смеялись, ругались, смотрели телевизор, а ее накрыла беспросветная ночь, в ней не было ни мыслей, ни чувств, ни времени, ни надежды.
Когда закончились первые, совершенно кошмарные месяцы, с трясущимися руками и не открывающимися от слез глазами, нет, она не смогла взять себя в руки, она просто научилась скрывать свое состояние от окружающих, правда, с переменным успехом.
От успокоительных во рту постоянно был отвратительный, приторно-горький привкус, в голове тупость, в руках и ногах противная слабость, но вялое апатичное состояние позволяло прожить день без слез и истерики.
Она просыпалась утром, бросала в лицо пригоршню ледяной воды, равнодушно смотрела на бледное серое лицо в зеркале, глотала обжигающий горький кофе, ехала на работу, что-то там делала, двигаясь, как робот, кому-то что-то говорила, потом дорога домой, ужин - что нашлось в холодильнике, съедалось без вкуса, автоматически, чай, душ, снова доза лекарства, и она забывалась тяжелым, мутным сном, который не освежал, не давал отдыха, после которого она вставала утром разбитой и вялой.
Нет, были люди, которые ей искренне сочувствовали, пытались помочь, говорили, что ей надо отпустить, надо жить дальше, Ирина слушала, благодарила, но чувствовала, что не хочет ничего отпускать и забывать.
Да, Наташка, дочь, приходила, звонила, приглашала, Ирина была ей благодарна, но считала, что дочери не место в ее ледяной полночи, у нее своя жизнь, 24 года, живет отдельно, собирается замуж за своего Вадима, кажется, счастлива.
Ирина хотела остаться одна, ей уже стало уютно наедине со своим горем, она свыклась с ним, баюкала его потихоньку, как ребенка, и лишь изредка, "за хорошее поведение" позволяла себе порыдать дома, покопаться в воспоминаниях, сладких и ранящих.
Продолжение следует