(рассказ 2000 года)
фото Игоря Ковалева
Мартовский день выдался определенно теплым, и я, посовещавшись со своим расположением духа, взял паспорт и решил выполнить свой гражданский долг. Выборы президента хоть и не каждый день, но на фоне других всевозможных избирательных кампаний примелькались. Поэтому путь к избирательной урне по талому почерневшему мартовскому снегу отнюдь не представляет собой радостное шествие благополучных граждан (которых еще и поискать надо), а больше похоже на вялотекущее стечение усталых зомби с единственной мыслью в голове: хоть мой голос ничего и не решит, но пусть ТАМ кто-нибудь будет, раз так нужно. Авось, выживем.
На крыльце избирательного участка, блистающего на фоне общей серятины свежесшитыми триколорами, я встретил друзей детства, обитающих в том же дворе, но где-то в другой жизни. Каждый – в своей. Наверное, я стал тем детонатором, который дополнил боекомплект, потому что, поочередно поздоровавшись со мной, они, не сговариваясь, выпалили терзавший каждого по отдельности вопрос: «Ну, за кого?!».
- Ни за кого, как всегда, - разочаровал их я.
- Зря ты так, Сергей, - с укоризной заметил мне Андрей Бобров, инженер одного из умирающих заводов, - нужно определиться! Страна в развале…
- Я вот, например, за Зюганова! – нетерпеливо отрапортовал бандит Игорь Климин.
И пусть это никого не удивляет. Бандит ныне такая же обыкновенная профессия, как, скажем, менеджер или специалист по лизингу и консалтингу. И как во всякой профессии, специалист бывает хорошим или плохим. Игорь являлся хорошим бандитом, в том смысле, что простых и добрых людей не обижал, с соседями жил душа в душу, имел кодекс чести Робина Гуда, и так же, как большинство бывших советских граждан, даже от новой «профессии» больших барышей не нажил. Но было все-таки как-то удивительно, что он собирается голосовать за Зюганова, обещающего раз и навсегда покончить с криминализацией страны.
Ему попытался возразить наш участковый Миша Болдырев:
- Порядок сможет навести только «Единство», оно же «Медведь»…
- Это потому что там мент, ты за них и голосуешь в добровольно-обязательном порядке!.. Вам не президент, а презимент нужен!..
Климин хотел еще что-то возразить, и, наверное, по старой дружбе назвал бы Мишу «мусорком», но я не позволил ситуации выйти из-под контроля:
- Не, мужики, тут без бутылки никак не разобраться.
Минуту в жующем снег и чавкающем ногами избирателей пространстве висело рожденное нами безмолвие. Это был вынужденный тайм-аут, во время которого каждый взвешивал, может ли он убить день, начав выборы президента с поклонения Бахусу. При этом в расчет бралось все, вплоть до детальной реакции жен и фраз типа: «донавыбирался!». Но возразить предложению попытался только Андрей Бобров, супруга которого одной фразой вряд ли ограничится.
- А нас в подогретом виде на избирательные участки пустят?
- Еще и бюллетени на блюдечках с голубыми каемочками принесут и специальные розовые очки выдадут, чтобы мимо квадратиков не промахнулись, - успокоил его капитан Болдырев.
Через десять минут мы уже сидели в ближайшем кафе, продолжая предвыборную кампанию в обществе четырех рюмок, двух бутылок «столичной», нескольких бутербродов и грустно-капустных салатов.
- И все же, мужики, я считаю, - ожил, разливая горячительное, инженер Бобров, - только знающий дело Примаков может навести порядок в нашем общем доме. Ведь не зря же маразмирующий Ельцин снял его с поста премьера в самые напряженные для страны дни.
- У нас с семнадцатого года всё, как в первую брачную ночь, напряженное, - хохотнул Болдырев.
- Фигня, - начал, было, Игорь Климин.
- За единство! – поднял я тост, чтобы не позволить ситуации накалиться.
- За какое? – спросили все, кроме Болдырева.
- Тьфу, - осознал я свою оплошность, - за наше с вами, конечно. Остальные единства и множества меня не волнуют.
- А-аа… - согласились мужики.
- Сколько же мы не собирались вместе, в натуре? – спросил Игорь.
- Да, пожалуй, с того самого девяносто первого года, когда стране капут пришел, - загрустил Миша.
- Восстановим справедливость? – налил я по второй.
Вторая и третья из-за осознания торжественности момента прошли в полном молчании, под одобрительный хруст капустного салата. Но размоченная водкой жажда справедливости и политического просвещения «темных и одураченных» масс просилась наружу.
- Я уже больше никому, кроме Зюганова не верю, - разбил тишину Игорь, - уж пусть лучше все будет так, как было десять-пятнадцать лет назад.
- Назад пути уже нет! Так не бывает! Зато посмотрите как начал операцию в Чечне Путин! – не выдержал Болдырев.
- Начал к началу избирательной кампании, хорошо, если она закончится к началу следующей избирательной кампании. Вот подожди, он еще и Березовскому с Гусинским страшилки покажет, но дальше этого не пойдет, – спрогнозировал Бобров.
После произнесения вслух двух последних фамилий вся наша компания язвительно поморщилась. Пришлось наливать по четвертой, открыв вторую бутылку, чтобы запить оскомину.
- Коммунисты – верняк! – утвердил Климин. – Зюганов, хотя бы, на серьезного мужика похож. Говорят, он даже докторскую диссертацию сам написал.
- А Примаков ГРУ возглавлял!
- А Путин ФСБ…
- Народ, разделившийся сам в себе, погибнет, - вставил я.
- В смысле?.. – остановились мужики.
- В прямом, это не я сказал, это из священного писания. Разделять и властвовать – дело сатаны. А что сейчас происходит за этим столом? Чем сейчас заняты некогда единые советские граждане, бывшие пионеры и комсомольцы?
- Я комсомольцем никогда не был, - поправил Климин. – Ты-то, Серый, за кого, я никак врубиться не могу. Наливаешь часто, а молчишь?
- Он у нас монархист, - ответил за меня Андрей.
- За царя, что ли?
- Что ли…
- Не, ну ты, Сергеич, поделись соображениями, - Игорь подмигнул барменше, чтобы она подтянула на наш стол еще одну поллитровку, дабы процесс имел достойное продолжение.
- Начну с того, что в 1917 году был нарушен естественный ход истории…
- Ну, знаешь, неужто ты будешь утверждать, что восемьдесят лет мы жили неестественно? – перебил Бобров.
- Как извращенцы? – ухмыльнулся Миха.
- Вовсе нет, я в другом смысле…
- Ну вы, в натуре, мужики, не перебивайте, - вступился Климин. – Давай, Серый, про самодержавие. Я со школы помню только про тюрьму народов и кровавый царизм.
- Да все просто, - опять начал я, - каждые четыре года мы теперь обречены выбирать президентов, так?
Все кивнули, опрокидывая по шестой.
- А они обречены рассчитываться за свои предвыборные кампании, да и вообще, нормальному человеку не под силу выставить свою кандидатуру, согласны? Получается, избирательное равенство избирательно…
- Ни фига себе, масло масляное, - задумался Климин.
- Более того, каждые четыре года страну будет лихорадить в зависимости от направления политики того или иного кандидата, его человеческих и деловых качеств, а также от подергиваний кукловодов, от которых он, так или иначе, зависит.
- Кто ему бабки отваливал? – не удержался Игорь.
- И отваливает, - согласился Болдырев.
- В США, например, власть, как мячик, перекидывают две партии, номинально, а фактически она остается у одних и тех же людей. Но средним американцам эта игра нравится, потому что им обеспечивается средний по их меркам образ жизни. По нашим же – запредельный… Все потому, что американцы со всего мира тянут на себя одеяло, именно этим занято их государство. Поэтому тамошний безработный может жить лучше, чем наш работяга.
- В натуре…
- Короче, Америка паразитирует на теле планеты. Это аксиома, доказывать ее надо только полным идиотам.
- Но, Серый, тогда почему вся эта ушлая экономика на их баксах держится? – разлил сомнение Игорь. – Значит, они умнее нас…
- Умнее и хитрее – разные понятия. Те же доллары, если их со всего мира собрать в одну кучу, и всю эту кучу в одночасье предъявить Соединенным Штатам, то можно будет у них купить не только все, что у них над землей есть, но и метровый слой почвы со всего континента. Вся хитрость в том, что доллар стоит три цента, как полоска бумаги с рисунком. Доллар - это миф, такой же миф, как и вся мировая экономика.
- Ясно, нам от мировой цивилизации, стало быть, не обломится, давай про самодержавие, и выпьем за вас с нами и за хрен с ними, - Болдырев налил по седьмой.
Дальнейший счет вести уже было невозможно.
- Я не буду ничего говорить про тысячелетние традиции монархического управления, сложившиеся в России. Не буду сравнивать темпы экономического развития, хотя они будут не в пользу большевиков и нынешних демократов. Не буду говорить об огромной роли Православной церкви, хотя надо бы… Просто не хочу всуе…
- В чем?
- За бутылкой об этом не говорят.
- А-аа…
- Я вам, мужики, как детсадовским, на пальцах все объясню, только не обижайтесь.
- Валяй.
- Итак, царь. Рождается наследник престола, он уже наделен властью, регалиями, богатством. То есть, ему не надо кому-то чего-то доказывать, дать наворовать команде, он ничего никому не должен. Он получает лучшее в стране воспитание и образование. С детства его воспитывают как будущего отца нации. Отца народа.
- Как Сталин, что ли?
- Вроде того, только нежнее. Ему не придет на ум ставить эксперименты над своими детьми. Ко всей России он относится, как к собственному Дому. И всю свою жизнь, прекрасно понимая, что этот Дом, достанется в наследство его сыну, он улучшает его, делает светлее, расширяет при первой же возможности, рачительно следит за хозяйством…
- А ведь, правда!
- И ему даже в голову не придет, что задний дворик этого Дома или флигелек можно кому-то отдать, даже если этот кто-то назвал себя младшим братом и он де, тоже строил этот дом. Он соседям даже коврик на пороге не уступит. И он также прекрасно понимает, что о домочадцах надо заботиться и держать их в узде, иначе они от обиды или по пьяному буйству начнут бить окна и друг друга. Его воспитывают так, что он несет ответственность за эту страну перед Господом Богом! Кому-то ныне покажется данное утверждение смешным и малозначимым, но сто лет назад на нем держалась целая страна. Народ видел в царе Помазанника Божия, царь видел в них своих детей.
- Что-то я помню со школы, - озадачился Андрей, - Православие, самодержавие, народность…
- Совершенно верно.
- Слушай, Серега, все это, в натуре, как правда. Просто, блин, и понятно. А че им тогда в семнадцатом году не хватало? – Климина разобрало.
- А чего сейчас не хватает? – ответил я вопросом на вопрос.
- Вот этим «не хватает» постоянно пользуются политические проходимцы, - согласился Болдырев.
- Легче пообещать рай на земле, чем сказать откровенно, что путь может быть только долгим и трудным, особенно через наши снега и непролазную грязь, - взгрустнул Андрей.
- Просторы, - добавил я.
- Но ведь, на царя сейчас никого не разведешь, даже кулаком не вдолбишь, - сомневался Игорь, - а то были и плохие цари, - пристально посмотрел на меня.
- Тогда назови хоть одного хорошего генерального секретаря или президента? Чтобы при нем все жили более-менее счастливо, люди не гибли на улицах, войн не было…- возразил я. – А вот если сравнить с царями, то цифры будут в пользу самодержцев. История не девочка, ей не эмоции нужны, а факты.
- Вот блин, безысходность какая-то! – отчаялся Игорь, и заказал следующую бутылку.
Над столом повисла унылая тишина. Каждый думал о чем-то своем. Друзья моего детства прокручивали сомнения по поводу выбранных ими кандидатур и сравнивали их с жидкими школьными знаниями о русских царях. Как-то легко да под пьяную лавочку я разрушил их стройные политические убеждения.
- Как ты это в самом начале сказал? – наморщил лоб участковый.
- Народ, разделившийся сам в себе, погибнет.
- Выходит, мы все полные идиоты, Иваны, не помнящие родства?
- Выходит.
- А я никогда в эти избирательные системы не верил! Так, по инерции ходил голосовать.
- Ты сам-то за кого голосуешь все эти годы? – хитро прищурился на меня инженер.
- Ни за кого, с тех пор, как осознал то, что сейчас вкратце изложил вам. Не беру грех на душу. Так и Антихриста можно выбрать.
- О-оо…
- Ё-ёё…
- Сгущаешь ты, Серый, дышать грустно…
- Давайте еще по одной.
- Сыночки, на хлеб не подадите, милые? – к столу подошла старушка - Божий одуванчик, коих сейчас тысячи бродит по Руси с сумой и тростью…
Каждый из нас молча достал допустимую для милостыни наличность. Получив ее, старушка перекрестилась, попросив у Господа для нас здоровья, но уходить не торопилась.
- Я вот пирожок в сторонке кушала да вас слушала, - заговорила бабуля, внимательно заглядывая каждому из нас в глаза, - простите меня, старую, но, может, немного и меня послушаете. Я непридуманное скажу.
- Валяй, мать, - великодушно разрешил Игорь, - нам все равно еще чего-то не хватает. Я чего-то голосовать нынче раздумал.
- Я тоже лучше свой голос еще соткой граммов залью, - поддержал Болдырев.
- А мне жена все равно избирательный бюллетень на больничный поменяет, - махнул рукой Бобров, - она, по правде говоря, у меня и за президента, и за премьер-министра, и все силовые структуры в одном лице…
Мужики улыбнулись, зная проблемы Андрея еще со студенческих времен, когда его жена Лена стала делать из него талантливого инженера, захлопывая двери перед нашими нагловатыми лицами.
- Фигня, Андрюха, этот парламентский кризис у тебя только на пару дней, во вторник подашь апелляцию, и все утрясется. А не утрясется, пригрозишь процедурой импичмента, - подбодрил Болдырев.
- Не путай эмансипацию с инаугурацией, - буркнул Бобров.
Бабуля, между тем, ласково улыбаясь, терпеливо ждала, когда закончится предварительная вечерняя поверка. Когда все замолчали, посмотрела на всякий случай и на меня, но мне нечего было сказать. Я принадлежал сам себе.
Климин во время вынужденной паузы докупил еще одну бутылку для поисков истины, а также тарелку с верхом наполненную бутербродами, которую поставил поближе к старушке.
- Я разговор ваш слушала, а сама про свою жизнь думала. Прадед у меня из крестьян в заводчики и купцы выбился, а дед уже имел дворянское звание. Было у него два сына, один из них, стало быть, мой отец. Когда гражданская война началась, мой отец за красных пошел, а брат – за белых. Мать рассказывала, что перед самым концом войны они встретились. Где-то в Крыму. Убивать друг друга не стали, но разговор меж ними крепкий состоялся. Белый поручик сказал тогда в сердцах красному командиру, что тот нарушил присягу, предал Родину, а народ обманут горсткой безбожников-сатанистов. Мой-то отец посмеялся над ним, и пожелал ему помирать в полной безвестности на чужбине без того самого народа, а тот и говорит: подожди, мол, посмотрим, как ты помирать будешь. И сказал еще, что в России все равно, если не белый, так красный царь будет, и все вернется на круги своя. Но раз уж научились у нас царей свергать, то так до скончания веков и будет, пока не вернут венец Помазаннику Божиему. На том и расстались…
Я-то в двадцать четвертом родилась, а отца в тридцать седьмом арестовали, припомнив и о происхождении его, и братца белогвардейца не забыли. И более мы его с мамой не видели. Вот тогда она мне и рассказала разговор двух братьев и велела всю жизнь помнить, чтобы узнать, кто из них прав.
Маму арестовали через год после отца. А меня определили в детдом. Тамошний директор быстро поменял мне имя и фамилию, на что я сначала обижалась, но только потом поняла, что благодарить его должна. Приходили на мое имя запросы из НКВД, а с такой фамилией в детдоме никого не числилось. Так и стала я жить с другим именем. Окончила школу, поступила в педагогический институт, тут и война началась. Я тогда вместо института в госпиталь работать пошла. Там до сорок пятого и проработала. Уж после войны кое-как заново в институт поступила, забыла уже все. Зато другое заметила: за время войны Сталин окончательно царем стал, даже погоны в армию вернул, и церковь разрешил… А слово его – закон. Красный монарх да и только. Оставалось дождаться, когда его свергнут, а имя испоганят. Но при жизни никто не решился, сила в нем была харизматическая, да и треть страны он через лагеря профильтровал, особенно сотоварищей своих по революции. Поделом им… Но после смерти Сталина Никитка власть выгрыз у других крысят, ну а потом начал на тени Сталина топтаться. Потоптался, и самого до срока свергли, а вместо него Леньку в цари назначили, чтоб потом на его имени также топтаться. Потом и Мишка без власти остался, а уж от Борискиного имени даже тех, кто его выбирал, тошнит. Посмотрим, какой толк от Путина будет…
- Так его не выбрали еще! – вздыбился Бобров.
- Это вы еще не выбрали, а там где надо, уже и выбрали и утвердили…
- Бабуля, а тебя-то что на улицу с сумой толкнуло? – прищурился Болдырев.
- Тут никакого секрета, сынок. Учительская пенсия. Знаешь такую? В репрессированные с новой фамилией меня тоже не зачислили, теперь уж и не доказать ничего.
- А дети? Внуки?! Не помогают? – спросил Климин, готовый в этот момент из-под земли достать нерадивых детей ради справедливого наказания.
- Кабы были, - на глазах у старушки выступили слезы. – Муж у меня военный летчик был. Мы в пятидесятом поженились. В пятьдесят первом у нас сынок родился. А в пятьдесят втором мужа в Азию отправили, по-моему, корейцев на наших самолетах летать учить. Или вместо них на боевые вылеты летать. Там он и пропал без вести. С тех пор и жду его… Сын по его стопам пошел. А то и полетел. Только училище закончил, и напросился во Вьетнам. Тогда модно было всем помогать. Уж там, вроде, и заканчивалось все. До Парижского соглашения считанные дни оставались. А он, как и отец, тоже не вернулся…
- Блин, - горько покачал головой Игорь.
- Так кто прав, бабуля? – Болдырев решил вернуть разговор к началу, не хотел тревожить чужую боль.
- Из двух братьев? – поддержал его Андрей.
- Он, - неожиданно кивнула она на меня.
Из кафе мы выходили уже затемно на нетвердых ногах. Разговаривали уже ни о чем. На крыльце закурили, расходиться не хотелось. Во всяком разговоре четырех пьяных мужиков остается какая-то недосказанность, граничащая с недопитым. Наверное, поэтому мы с сомнением топтались на крыльце, не решаясь разойтись. Об избирательном участке никто уже не вспоминал. И неизвестно, сколько бы еще мы взвешивали опасность продолжения застольной беседы, но благоразумие инженера и правильного мужа все же вытолкнуло Андрея из наших рядов.
- Извините, мужики, но я домой. Там Ленка уже, наверное, морги обзванивает.
- Будь здоров, - без обид кивнули мы.
- Я, пожалуй, тоже пойду, иначе завтра день кувырком, - решил я.
Климин с Болдыревым переглянулись.
- Слушай, Игорек, ты когда у меня последний раз в гостях был? – улыбнулся Болдырев.
- В прошлой жизни, - ответил Климин.
- Ну, так пошли?
Участковый и бандит в обнимку ринулись в гастроном, откуда появились уже через минуту с позвякивающим пакетом. Трудно было представить себе двух более близких друзей в этот час на этой улице.
- Серега, мы сделали свой выбор! – помахали они мне звенящим пакетом. Махнули и свободными руками, мол, пойдем с нами, но я отрицательно покачал головой.
До восьми вечера оставались считанные минуты, и я надеялся еще успеть воспользоваться конституционным правом и выполнить гражданский долг: поставить галочку в самом нижнем квадрате избирательного бюллетеня. «Против всех». А, может, за всех. За сто не родившихся с 1917 года миллионов россиян…
2000, Тюмень-Горноправдинск.