Под Курском произошел жестокий бой, и Генрих услыхал крик русского, но только много лет спустя он осознал, что тот пытался сказать.
В конце концов Генрих набрался храбрости и поведал о своих жизненных переживаниях — он поведал о своем участии в Курской битве и об амбициях, о которых мечтал, будучи немцем.
Признаться, эти открытия были поразительными.
Несмотря на то, что он никогда не колебался в своих принципах, он прямо говорил, что дрался за Гитлера и поддерживал решения лидера. В результате, когда Гитлер потерпел поражение не в битве, а в результате своих собственных действий, Гут был глубоко огорчен.
В последние годы своей жизни Генрих пытался написать книжку, основанную на воспоминаниях, которые были у него и других немецких солдат.
Большая часть мужчин в Германии, достигших возраста, необходимого для военной службы, попадали в армию сходу после получения образования. Во время службы в вооруженных силах их учили быть частью высшей группы.
Тщательное насаждение стремления к господству над миром, чтобы все остальные были вынуждены подчиниться из-за отсутствия выбора.
Оттого большая часть юных солдат, оказавшихся на линии огня, не имели никакого опыта работы на гражданке.
Благодаря той же обусловленности, они не нуждались ни в чем другом. Гитлер объявил, что они станут правителями и захватят мир, а остальное человечество будет служить им",— говорится в отрывке, доступном каждому.
Еще более захватывающим является его последующее обескураживающее предположение относительно нацистской Германии в период Второй мировой войны — то, что, вероятно, было бы очень непопулярно высказывать:
«Помню свою голову. В моём мозгу был разных хлам, больше походивший на оккультизм. Но я свято верил в это. Ведь именно этому меня и учили.
Иногда теория Гитлера сбоила, становилась нелогичной. Но я просто продолжал слепо верить, опираясь исключительно на неё. Ведь он определённо должен был знать куда больше.»
«Будучи молодым солдатом, я даже испытывал удовольствие от происходящих военных походов. Настолько сильно всё впиталось ещё со школьной парты, что это удовольствие можно было сравнивать разве что с дурманом.
Я и миллионы таких же вчерашних школьников слепо рвались на фронт. А чего стоили звуки моторов, выстрелов самолётов, ревущих в небе…»
Гут Генрих часто говорил о том, как их воспитывали в сильной вере в то, что они неприкасаемы. Точно так же они были убеждены, что обладают властью захватить целый мир, и ни один человек не сможет им помешать.
Было очень трудно принять факт смерти — она никогда не была бесполезной. Однако Гут отметил, что обычно это принимается за несчастный случай.
«Мы были особенными. И верили в это. Одержимость, сумасшествие и вера в то, что всё сказанное в школе – истина – вот, что двигало нами.
Мы и не предполагали, что всё это может быть когда-нибудь уничтожено. Но первые сомнения начали закрадываться осенью 1941-го.»
Вначале он и его соратники из числа немецких солдат столкнулись с сильной контратакой Красной армии. По мере развития ситуации потери резко возросли — эти события уже нельзя было назвать мелкими неудачами.
Безумие предыдущего дня начало оказывать глубокое влияние на солдат; они стали воспринимать его как болезнь.
«Я отчётливо понимал, что мы больны одержимостью, что нам навязали. Но перед самыми ожесточёнными боями я подцепил дизентерию. Если бы не она, вряд ли я бы остался жив.
Потому что пока я находился в госпитале на горшке, другие солдаты погибали сотнями, тысячами.»
Гут Генрих обдумывал эту ситуацию, отправившись со своей дивизией в Курск. Последующая борьба продолжалась три дня в знойную летнюю жару, которая была почти такой же, как если бы он был брошен в глубины ада. Тем не менее, это был палящий июльский день.
Рядом пылала советская и немецкая бронетехника. Эти пейзажи были неприятны всем. Тем не менее, несмотря на трудности, подразделение продолжало медленно продвигаться вперед и в конце концов достигло сельской местности.
«Споткнувшись о тело в темноте, я свалился. Через долю секунды ощутил, как мою шею сжимали пальцы. Это оказался русский солдат, практически обездвиженный.
Но свои последние силы он отдал тому, чтобы придушить меня. Я расслышал сказанную фразу, он кричал её в агонии и знал, что не выживет, но кричал.»
«Запомни, ты никогда и нигде не найдёшь покоя!»
Генрих внезапно потерял остатки сил и впал в состояние то ли смерти, то ли бессознательного состояния. Несколько мгновений он оставался в том же положении. Затем русский очнулся и произнес еще несколько слов.
«Ты за этим пришел?»
Гут без раздумий нажал на курок. Только много позже, когда у него было время поразмыслить, он признался себе в содеянном.
«Всю жизнь я считал, что застрелил его от страха. Но страха не было. Он бы уже ничего мне не сделал физически.
Я боялся того, что он будет говорить и дальше. Ведь в моей голове уже поселились сомнения и я не хотел открывать свои глаза.»
Генрих часто вспоминал об этом инциденте по прошествии столь долгого времени — 70 лет, если быть точным. Каждое воспоминание, казалось, приближало его все ближе и ближе к памяти.
Поняв, что русский язык был точен, он и все остальные, вернувшиеся из боя, не испытали облегчения. Многие солдаты, верившие в гитлеровские взгляды, сошли с ума и долго не прожили.
Некоторые из них покончили жизнь самоубийством, другие были помещены в специальные учреждения. Они поняли, что не являются привилегированной группой и что деспот воспользовался их наивностью в школьные годы.
Он не мог избавиться от воспоминаний о том страшном моменте, когда они стреляли и в солдат, и в невинных. Именно это русский пытался сформулировать с болью — с трудом произнося каждый слог на предсмертном издыхании.