Мы познакомились с Петровичем совершенно не церемониально. Петрович был председателем первичного охотничьего коллектива. Когда коллектив создавался, ему нужны были члены. А чего бы было не поучаствовать, если просят друзья, уже вступившие в коллектив.
Так я стал бумажным охотником. Бумажным потому, что кроме бумажки с надписью охотничий билет, никаких других атрибутов этого гордого звания у меня не имелось. Тогда об охоте я знал лишь по шедевральному фильму Александра Рогожкина. Надо отдать должное, довольно правдивое изложение сути процесса. Конечно, сегодня даже в глухом лесу можно получить штраф за отсутствие красного жилета, а тогда, всего десять лет назад, вполне себе можно было отдохнуть в стиле героев самого популярного в России фильма про охоту.
А потом были передряги в личной жизни, из которых друзья решили вытащить меня методом обращения из бумажного охотника в самделишного.
И это была моя первая охота. Моя первая тетеревиная охота. Тетеревиная, пожалуй как и любая другая охота, достойна если не отдельного романа, то повести. и не здесь о ней рассказывать, хотя свою роль и здесь она еще сыграет.
Первая охота - это блесна, и я на нее клюнул. А коллектив талантливо подсек юного падавана безмерным распитием горячительных напитков, песнями и танцами у мангала по завершении охотничьего священнодействия.
Я понял, что утонуть в болоте куда интереснее и радикальнее, чем страдать от очередной разбитой иллюзии на «любовь до гроба».
Коллектив меня принял, но поведал, что в кабане и медведе мяса больше, чем в тетереве, а те кормятся на полях овса, но по странному стечению обстоятельств овес не растет в лесу сам по себе. А потому, ежели чувства коллектива ко мне взаимны, то требуется отбыть трудовую повинность в виде посадки тех самых полей. Как заведено в коллективе, мероприятие это обычно приурочено ко дню независимости необъятной Родины.
Тогда и случилось наше знакомство.
Вряд ли на этой посадке полей кто-то был более шумным, более хмельным, более активным, чем какой-то худощавый высокий мужчина. Петрович.
Он выбивался из всего коллектива, и мне показалось, что здесь он приглашенный гость. На мои вопросы о том, что это за мутный дядька, надоедающий всем своими пьяными советами, друзья загадочно улыбались и говорили, что я еще узнаю.
Петровичу тогда простили даже то, что он насадил УАЗ, именуемый добрым и теплым словом буханка, на плуг трактора, который эту самую буханку вытащил из ямы. Петрович не снимая ногу с педали газа насадил шедевр советской конструкторской мысли из трехмиллиметровой жести на плуг, как кусок мяса на шампур. И хозяева буханки конечно расстроились, но «расстреливать перед строем» не стали.
А когда пришло время подводить итоги трудовой повинности и вступать в коллектив, оказалось что подпись председателя, требуемая в билете коллектива, и есть подпись того самого Петровича.
Как оказалось, Петрович совсем недавно лежал в больнице, у него обнаружил диабет. Ситуация не была критической, инсулин колоть не пришлось. Но врачи предложили ему выбор, либо диета, либо отказ от алкоголя. Так в жизни Петровича прописалась гречка.
Пока коллектив на привалах занимался нарезкой сыров, колбас и сала, Петрович с улыбкой извлекал термос из рюкзака и довольно запускал в него ложку. Почти всегда, после нескольких ложек, протягивал его кому-то: «На, закуси». В этом была какая-то добрая забота, и наверное немного хвастовства, мол вы утром не можете голову от подушки оторвать, я уже позаботился о комфорте своего пребывания в лесу.
Петрович не был алкоголиком, он скорее любил ситуации веселья и приключений, которые обычно сопровождаются распитием.
Еще Петрович любил женщин. Он никогда особо не распространялся, да и свою жену любил и ценил, но женщин любил за сам факт, что они женщины. И кажется, женщины отвечали ему взаимностью. Конечно, едва ли не каждая скажет, что ей хочется быть с мужчиной, который уверенно и величаво течет по жизни, как великие русские реки, но в душе то каждой хочется хоть разок оказаться в омуте страстей. Петрович и был для них этим омутом. Дома примерный семьянин и опора, но при случае - ураган.
У Петровича была дача. Он торопился ее обустроить со всем комфортом, будто чувствовал, что времени остается не так много. На даче Петрович дал волю своему желанию сделать все хорошо, в соответствии с порядком, сформированным в виде четкой картинки в его голове. Петрович построил дачу на берегу Свири. Такой пейзаж, открывающийся из окон, я мог представить разве что где-то на Волге. Сидишь себе за столом с тарелочкой борща, в тишине. Вдруг окно превращается в экран, на котором по водной глади проходит не лодка, не катер, а целый туристический пароход, или сухогруз. Это впечатляло. И Петрович радовался как ребенок, когда гость впервые видел эту картину.
У Петровича два сына. Сыновьями Петрович был доволен, рукастые, сами себе зарабатывали на хлеб с маслом, отцу не приходилось за них никому кланяться. Но больше всего он любил внучку.
Петрович был весьма требователен к коллективу, очень за него переживал, мужики с ним спорили до хрипоты, и в такие моменты казалось, что нет ничего важнее для Петровича, чем предметы споров, будь то организация охоты, закупка дров, или ремонт базы.
Но однажды вечером, после очередных посиделок, задумчиво пуская дым в ночное небо стоя на крыльце базы, Петрович сказал: «Знаешь, это все не важно. Мне уже ничего не важно кроме нее». Петрович достал телефон и стал показывать фотографии своей внучки. А дальше был рассказ и про то, какое мороженое она любит, и что умеет, какая сообразительная. Обычный рассказ влюбленного человека об объекте своей любви. Но лицо его в этот момент преобразилось. Ни до, ни после, я не видел его таким одухотворенным. Именно внучка стала вершиной его жизненного пути, к которой он шел, а дойдя до вершины не испытал ни капли разочарования.
То, что у Петровича рак, мы узнали как-то буднично, да и сам Петрович не давал повода усомниться в том, что все будет хорошо. Его прооперировали, назначили курс лечения, но даже в таком состоянии я далеко не всегда мог угнаться за Петровичем в лесу. Вдруг на одной из загонных охот Петрович попросил меня сводить его на тетеревиную охоту. Это было удивительно, что такой заядлый охотник ни разу на ней не был.
Как правило, охотники на тетерева загодя строят шалаши на току, там где весной тетерева будут биться насмерть за право быть избранным тетеркой, чтобы продолжить свой род. Но мне больше нравится расположиться под сухим деревцем где-то на краю тока и ждать, изображая из себя элемент пейзажа. В этом есть что-то волшебное. Ночью, в кромешной темноте выйти на ток, расположиться на стульчике, или на рюкзаке. Часов до трех ночи можно спокойно попивать чаек с бутербродами, думать о вечном, или о чем-то приземленном. А потом надо затаиться. Лес начинает просыпаться.
В какой-то момент шелест бороды, трущейся о ворот куртки кажется невероятно громким шумом. Ты замираешь и ждешь. Мир вокруг оживает тенями, над болтом протянет ранний вальдшнеп, потом пройдет селезень, и только после них можно ждать на току первых хлопков тетеревиных крыльев.
И с первыми лучами восходящего весеннего солнца появляются из темноты белые вееры хвостов, сходящихся в яростной битве.
Конечно я не отказал Петровичу.
Зима была морозной и малоснежной, из-за чего много птицы погибло, не имея возможности прятаться от холода в пушистых сугробах. Да и отличные дороги, благодаря вырубке леса изрезавшие наши угодья, благоволили браконьерам, катавшимся на машинах по этим дорогам, и отстреливавшим птицу, сидящую на деревьях вдоль дороги.
На току было скудно. Я усадил Петровича под маленькую елочку, а сам расположился метрах в двадцати от него. Мы пили чай и ждали. Жиденький ток из пары-тройки тетеревов ожил далеко от нас. В утреннем лесу хорошая слышимость, но увидеть, а тем более подстрелить птицу, не было никаких шансов. Руководствуясь фразой «не можешь предотвратить, возглавь», я сам начал токовать. Натурально. Чуфыкая голосом, и похлопыванием открытой ладонью по штанам изображая хлопанье крыльев. И нам повезло. Самый любопытный тетерев прилетел и вопреки обычной традиции сначала садиться на ветви деревьев, чтобы осмотреться, сразу сел на землю, готовый к драке. Между Петровичем и тетеревом было не более пятнадцати метров, но Петрович не стрелял.
Как оказалось позже, не имея от меня четких инструкций он не знал, стрелять, или ждать дальнейшего развития событий. Не стрелял и я. Стрелять в сумраке в сторону Петровича я не рискнул.
Наверное в этом была логика бытия. Мы не забрали у природы последнее. Надеюсь этот одинокий тетерев дал хорошее потомство.
Петрович был очень доволен. Хоть и не посмотрел настоящую драку на току, но увидел своего тетерева, да еще и из «первых рядов». Тетерев же, не найдя оппонента для драки, улетел искать такового. А мы довольные побрели к машине.
Тогда я не знал, что вижу Петровича в последний раз. В сентябре Петровича не стало.
Сложно назвать какую-то внешнюю черту Петровича, чтобы врезалась мне в память. Он так и остался в ней человеком образом. Величаво идущим по Свири сухогрузом, чувством любви к своим детям и внукам, безудержным весельем и тишиной ночного леса. Наверное так и должно быть. Никакая фотография тех, кого с нами уже нет, не может подарить таких красок, как наша память запечатлившая образы. А потом родились строки маленького стихотворения, посвященного Петровичу. Наивного, но искреннего и очень личного.
Проходят дни, а к ним недели,
Уносит дальше жизни путь,
Но помним, что осиротели,
И не забыть приняв на грудь.
Когда загонщиком по лесу,
Или стоим на номерах,
Мне кажется, он снова с нами
В сырых ноябрьских ветрах.