В школе принято считать Чацкого персонажем умным. Мол, если Александр Андреевич периодически извергает здравые мысли и разражается длиннющими монологами в стихах, то, стало быть, он умный.
Мне это всегда казалось странным: как можно считать такого «эмоционального инвалида» образцом ума? Чацкий вообще не чувствовал границ: ворвался в чужой дом ни с того ни с сего; сказал хозяину дома, что тот абсолютно ничего не понимает в жизни; обсмеял нынешнего любовника своей девочки, которой он, кстати, за три года отъезда ни одного письма не написал (загостил, так это теперь называется?); потом в крайнем возмущении потребовал карету и уехал восвояси. И вот этого героя мы будем считать идеалом? Ну серьёзно?
На сочинениях меня спасало одно: не только я была о Чацком такого мнения.
Александр Сергеевич П. писал своему тёзке, Александру Сергеевичу Г., следующее:
«Чацкий совсем не умный человек... Первый признак умного человека – с первого взгляда знать, с кем имеешь дело, и не метать бисера перед Репетиловым и тому подобными».
Чацкому досталось и от Белинского. Белинский был в выражениях резче: назвал его «крикуном, фразером, идеальным шутом».
В общем, мои школьные фолианты опирались на мастодонтов русской словесности, и учителю приходилось, скрепя зубами, принимать их к зачёту.
В этом году, пока готовилась к олимпиаде по литературе, решила ознакомиться с «Родной речью» Петра Вайля и Александра Гениса. Образ Чацкого в их интерпретации — образ шекспировского Меркуцио. «Очаровательный балаболка, фигляр, не щадящий никого ради красного словца, тот так же неизбежно идет к трагическому финалу» — кто это? Меркуцио? А может быть, всё-таки, Александр Андреевич Чацкий?
Если хоть на секунду допустить, что цель Чацкого в доме Фамусовых — это не читать нотации и открывать глаза на прописные истины, а просто посмеяться в кругу старых знакомых, то всё встаёт на свои места. Картина, правда, выходит совсем уж удручающей: молодой парень просто приехал в Москву друзей постебать, а у друзей совсем не оказалось самоиронии, чтобы оценить эти шутки.
Фамусовское общество — это неудачный зал для стендапера-Чацкого.
И вот теперь, когда я смотрю на этого горе-шутника, меня так и тянет найти какого-нибудь такого же: смешного и не слишком-то тепло принятого новым фамусовским обществом.
Так вот: почему Чацкий и «Anacondaz» всё-таки похожи?
Во-первых, из-за любви к иронии. Пока Чацкий в своём XIX веке иронично вопрошал «О! если б кто в людей проник: что хуже в них? душа или язык?», Anacondaz смеются в XXI веке («Люди все равны нулю, на нас делить нельзя»).
Во-вторых, из-за общего оппозиционного настроя. Я уж не буду цитировать «А судьи кто?..», вы наверняка помните эти пафосные монологи Чацкого. Anacondaz тоже любят покритиковать сложившийся режим: песни «Уходи» и «Дубак».
В-третьих, из-за непринятия обществом. Фамусовское общество (правда, с подачи Софьи) объявляет Чацкого сумасшедшим. Из Москвы Чацкий бежит, в основном, из-за разбитого сердца, но сам факт побега зафиксирован. К сожалению, то же самое происходит с группой Anacondaz: то им запрещают проводить концерты на территории России, то вносят в списки «нежелательных музыкантов». Сейчас Анаконды «сбежали» в заграничный тур, с чем я их и поздравляю.
Короче говоря, вот вам новые Чацкие, бодро читающие свои монологи в стихах под музыку и извергающие здравые мысли. Но можете и не верить — филолог из меня не вышел.