То, что для поэзии нужна любовь, мы с вами знаем. Уточним формулу - "Для большой поэзии нужна большая любовь". Или много-много маленьких, которые сложатся в большую.
Как на картине "Апофеоз войны" у художника Верещагина, в горку сложено множество человеческих черепов, так на гумилевском виртуальном полотне "Апофеоз любви" женские сердца, отданные поэту, складированы в покоренный им Холм Страсти.
"Сидя на красивом Холме", сам Николай Степанович наверняка бы выделил сердечки своих звездных прелестниц: Аннушек-женушек - Ахматовой и Энгельгардт, Ларисы Рейснер и Елизаветы-Черубины Дмитриевой, Ольги Высотской и ее тезки Гильдебрандт-Арбениной... Но и любовниц менее известных и раскрученных тоже не забыл бы.
Например, Маргариту Тумповскую и Нину Серпинскую. О них наш сегодняшний рассказ.
Маргарита, окно открыто...
Окно в Европу, точнее в столичный город Санкт-Петербург, пробил отец Маргариты и ее трех сестер Марьян Тумповский, который сумел отойти от Торы и начать жить светской жизнью. Медицинский факультет Варшавского университета, им оконченный, тому лучшее свидетельство. Марьян стал врачом, поселился в Петербурге и активно начал совместно с женушкой Ревеккой "выпускать на свет" дочерей Тумповских.
Ой-вэй, Ревекке тоже отдадим должное, обеспеченная дамочка рискнула, сделала ставку на молодого доктора, пойдя поперек воли богатеев-родичей. Зато Марьян с Ревеккой свое главное богатство сами смастерили - дочерей Лиду, Лену, Олю и Магу. Мага - это и есть младшая Маргарита.
Ругаться только по-русски
С сестрами занималась гувернантка Капитолина, которая требовала от девочек, чтобы они говорили только по-французски или по-немецки (лишь поссорившись, могли браниться по-русски). Кстати, это интересное начинание прижилось в современных языковых вузах, где русский мат гораздо популярнее "факов" и "киков". но это так, к слову.
Да, сама Мага была мечтательной девочкой, немного воздушной и рассеянной. Немало столовой посуды было перебито ею при попытке помочь по дому, поскольку мысли девочки были заняты поэзией и музыкой. И это гораздо лучше, чем террористические идеи старших сестер, которыми социалисты-кружковцы изрядно запудрили их кудрявые головки.
Поэты признали ее за свою
Маге удалось соскочить с этой скользкой дорожки, по которой покатились старшие сестры, возлюбив не теракты и убийства людей, а поэзию, историю и искусство, при этом и у самой младшей Тумповской получались неплохие стихи.
Современники в один голос утверждали, что Мага была «знаменитой красавицей и небезызвестной поэтессой», "на короткой ноге" общающейся с Ахматовой, Парнок, Рейснер...
Лариса ли Рейснер познакомила ее с Гумилевым или поэт-"конкистадор" увидел Маргариту в компании и влюбился в нее, нам доподлинно не известно.
Зато, мы знаем, что во временной отрезок 1915-1916 года Гумилев и Тумповская переживали яркий роман, с признаниями, посвящениями, письмами и прочими атрибутами любовных историй. Хотя, надо понимать, что война обостряла все чувства, вызывая прилив чувств и нежных слов, плюс к тому, Гумилев мог одновременно "окучивать" клумбу с десятком нежных роз (читай - любовниц).
Главное искушение - это Вы
Так вот, Гумилев пишет чувственные письма-донесения с фронта своей любимой Маге:
Думаю о моем главном искушении, которого не побороть, о Вас...
Вы, действительно, удивительная, и я это с каждым днем узнаю больше и больше...
А стихотворные посвящения? «О самой белой, о самой нежной», «Сентиментальное путешествие», «За то, что я теперь спокойный…» - вот только некоторые из них, адресованные и посвященные Маргарите.
Находящийся на армейской службе Гумилев, старался использовать отпуска и лазаретные "каникулы" по прямому назначению общения с миловидной евреечкой.
Не могла называть его Колей
Впрочем, сама Тумповская вспоминала, что
"Он полюбил меня, думая, что я полька, но, узнав, что еврейка, ничего не имел против..."
Или вот еще:
«Я никогда не могла называть его Колей. Так не шло ему, казалось именем дачного мужа. Называла – дорогой. А он удивлялся и считал себя Колей».
«Когда, наконец, добиваться уж больше было нечего, он облегченно вздохнул и сказал: „Надоело ухаживать“».
«Ведь его взгляды на женщину были очень банальны. Покорность, счастливый смех. Он действительно говорил, что быть поэтом женщине – нелепость».
Тумповская повествовала, что однажды поэт примчался к ней с "воспалением легким", и они долго любили друг друга в какой-то очередной съемной квартирке.
Не желаете ли в публичный дом на свидание?
Впрочем, это не самое худшее место для любовных отношений, ведь Ларису Рейснер даже в публичный дом Николай Степанович приводил, и в этом строении с красными фонариками им на несколько часов покупалась комната с кроватью.
К чему нужно было подобное приключение? Возможно, для остроты ощущений, а, быть может, и с дальним прицелом - показать Ларисе тупиковость выбранного ею властно-революционного пути с постоянной сменой мужчин и локаций. Поэты они же все чувствуют и знают. И даже где-то пророчествуют.
В блуде ничего не понимает
Возвращаемся к Маргарите. Лучше всего ее могут характеризовать отзывы современниц. Вот блистательная Анна Ахматова выносит свой "приговор":
«…очень культурная, очень умная, тонкая, но в блуде ничего не понимает»
Вот, другая поэтесса и мемуарист Ольга Мочалова (кстати, тоже недолгая подруга Гумилёва) рисует нам портрет Маргариты:
«тонкое и строе лицо»,
«серые глаза, черные волосы, выразительные губы"
"Тихий голос, ленинградская воспитанность, неулыбчивая серьезность… Маргарита казалась созданной для углубленных, созерцательных настроений и поисков, для молитвенных жертвоприношений... Ее ленинградская квартира, которую она ликвидировала в голодные годы, была полна книжными полками и шкафами».
Современники также отмечали, что Тумповская была убежденной антропософкой и «ходила с книгами индусских мудрецов».
Пестрокрылый сон приснился
При громадном выборе прелестниц Гумилев подолгу не задерживался с "подстреленными" подругами. Они шли своим путем, он своим. Маргарита в конце 1920-х вышла замуж за историка и литературоведа Льва Гордона. Их роман случился в Ирбите, куда Тумповская приехала навестить старшую сестру Лидию, отбывающую срок ссылки. Гордон же служил переводчиком при англичанине-дипломате, намереваясь преподавать английский язык колхозникам.
В 1928-ом у них родилась дочь Марьяна, ставшая известной театральной художницей. Без лагерей в семье не обошлось. В 1933-ем пришли за обоими. Тем не менее, срок оказался небольшим, и с 1935 года семья Гордонов проживала под Ростовом, на станции с зоологическим названием Верблюд.
Во время войны Маргарита Тумповская жила в эвакуации под Андижаном, где и оставила этот бренный мир, умерев от недоедания.
Лучшей эпитафией ей, полагаю, была бы заключительная строфа из посвященного Маргарите стихотворения Гумилева:
Вот ставит ночь свои ветрила
И тихо по небу струится,-
О самой нежной, о самой милой
Мне пестрокрылый сон приснится.
Тусовщица Серебряного века
Веселую компанию творческой интеллигенции начала ХХ века трудно представить без милых "дам полусвета" - полу-художниц, полу-поэтесс, полу-актрис. Почему полу-? Да потому, что целиком на художниц и поэтесс они не тянули, стремясь, как бабочки на свет, к ярким именам и творческим личностям той удивительной эпохи.
К таким дамочкам, коллекционирующим знакомства со "звездами" культуры (причем, знакомства разной степени проникновенности и узнаваемости) относилась и Ниночка Серпинская, которая, не просто "была в Париже", а родилась в 1893 году в столице любви, впитав в себя дух жеманного кокетства и свободы отношений.
Атаманша Надежда
При этом родители Нины, Яков Серпинский и Надежда Станиславская были не очень законопослушными людьми, оказавшись в Париже... в качестве наказания за антигосударственную агитацию и революционные порывы. На стыке веков семья возвращается в России, чтобы через семь лет рассыпаться "на кусочки".
Дело в том, что маман Ниночки была страсть, как охоча до чужих денежек, и придумала хитрую комбинацию с убийством богатой родственницы. Только вместо желанных капиталов получила она 20 годков каторги, куда и отбыла для отбытия наказания. Папенька Яков не вынес такого удара судьбы, отправившись к праотцам. Вскоре и мама Надя последовала в каторжной тюрьме примеру мужа, и осталась юная Нина одна-одинешенька.
С наследством и амбициями
Впрочем, нашлись добрые родственники, отправили девицу в Женеву, на восстановление душевных сил и здоровья. После чего, через пяток швейцарских лет, в белокаменную пожаловала уже сложившаяся манерная девушка, с наследством и амбициями, сразу окунувшаяся в водоворот богемной жизни.
Нина Серпинская не только прожигала жизнь на светских раутах и тусовках, в окружении бравых кавалергардов и фонтанирующего шампанского. Она пыталась заниматься творчеством, пописывала стишата, пробовала себя в живописи, всегда готова была выскочить на сцену. Так, ее зажигательное эротическое танго с одним бравым военным, исполненное на одной из шумных вечеринок, вызвало фурор и двухнедельное обсуждение всей богемной Москвы, в известных утехах, все-таки более камерной, чем столичный Санкт-Петербург.
Брюсова знаю, Северянина знаю...
Параллельно с собственными творениями, Нина коллекционировала знакомства с известными поэтами и художниками, активно предлагая себя в качестве адресата стихов и модели-натурщицы. Она могла похвастаться общением с Брюсовым и Ходасевичем, Есениным и Маяковским, Северяниным и Рюриком Ивневым...
И вот судьба дала ей шанс пообщаться (на короткой ноге, разумеется) с Николаем Гумилевым. Снова шумная компания, снова вино и нехитрые закуски (время было уже постреволюционное, двадцатый год шагал по России), и в эту компанию вливаются две новые фигуры, коими были поэты Михаил Кузмин и Николай Гумилев.
Сама Серпинская так вспоминает о поэте и воине:
Это был «мужчина-завоеватель», стремительный, напряженный, активный. Зорким глазом охотника вглядывался он в окружающих и подошел ко мне
Ночь, проведенная с Гумилевым, осталась одной из ярких страниц в мемуарах Серпинской "Флирт с жизнью", которые увидели свет только в недавние времена.
Мемуары "интеллигентки двух эпох" весьма интересны, местами остроумны, местами явно злы и презрительны. Так, о сестре Бориса Поплавского, красавице Наталье, которая явно переигрывала Нину на всех фронтах - и любовных. и творческих, - говорится с нескрываемой злобой, что не добавляет тексту достоверности. А Наталья Поплавская была особа очень интересная, с иной Северянин не засобирался бы в турне по Америке, пускай вояж и не состоялся.
Я бы в партию пошла...
Конечно, после октябрьского переворота всем пришлось несладко. "Дамы полусвета" - не исключение. Серпинская, включив все свои ресурсы обольщения, попыталась было очутиться в бравой когорте победителей. Выпросила у Демьяна Бедного рекомендацию на вступление в ВКП(б), нашла солидного партработника с положением и возможностями, закрутив с ним "эротико-большевистский" роман, но вписаться в реалии пролетарского хозяйничанья все равно не смогла.
У нее даже не приняли мемуары к изданию, не купили сочиненные воспоминания в литературный архив, дав болезненный "пинок" по чувственной и богемной попе, которой восторгались в Ницце и Женеве.
На качелях жизни
... Единственный сборник стихов Серпинской назывался "Вверх и вниз", одна из глав в мемуарах - «Вкривь и вкось», этакие качели жизни, когда за черной полосой все-таки открывается светлая. Но после после ухода от неё мужа-партийного бонзы, ничего светлого в ее жизни не проявилось.
Она пыталась покончить с собой, но её спасли, затем жила на пособие по инвалидности, бедствовала, продолжая писать до начала 1950-х годов, но ни рассказы, ни стихи, ни воспоминания не принимали к публикации.
Хотя, лучики света все же пробивались к ней. Так, судьба продолжала подкидывать ей знакомства с интересными людьми. Выбив от новых хозяев жизни малюсенькую подвальную келью в Новодевичьем монастыре, Серпинская оказалась соседкой известного писателя-монархиста Бориса Садовского, который, прикованный к коляске, жил в Новодевичьем, ежедневно выкатываясь на кладбище для писательской работы.
Общение с этим достойным человеком все-таки помогало Нине Яковлевне скрашивать тяжелые дни, которые накопленным грузом давили на психику. И додавили.
Крепитесь, люди
В пятьдесят четвертом Нина Серпинская умерла в психиатрической лечебнице. Похоронена в Москве на Донском кладбище. На могильной плите - одно слово "Литератор".
Может, так и правильно.
Хотя можно было бы на оборотной стороне плиты и вот такие строфы авторства Серпинской выбить для потомков.
Хорошие лета
Этот вечер так вкраплен мне в память -
Запах дёгтя, травы и воды...
Пусть всё мило простое и канет
Только в нём безмятежность найти.
Беловели церковные стены -
Дули ангелы ветряно в рот,
Чтоб июльские вились вербены,
Пристань красил лубочно народ.
Я сидела спокойно у лодки
Крепким солнцем пронзясь, как песок
Кистью мерной, по новому кроткой,
Всасывая темнеющий стог.
Будем ждать июля.
Чтобы можно было стога всасывать, пронзясь крепким солнцем.
Осталось немного.
Крепитесь люди, скоро лето...