Из дневника читателя
Когда-нибудь потомство, если оно ещё будет способно на сколько-нибудь решительные духовные движения, предъявит счёт русской литературе за разложение и гибель России.
Прочтите то, что выходило из-под пера великих и средних чисто даже русских по крови писателей, и вы увидите, как упорно и целенаправленно унижался этой литературой русский человек. Это стало обязательным делом. Кто создал и культивировал то общее мнение, перед которым пресмыкались наши лучшие писатели? Они наперебой выставляли и русского мужика, и русского интеллигента отвратительным и разложившимся животным. Достаточно прочитать у Куприна рассказы его «Мелюзга и «На покое», чтобы проникнуться к русскому человеку полнейшим отвращением. Ни жить, ни умереть по-человечески он не в состоянии. Куприн необычайно талантлив. Вернее, он талантлив как раз в ту меру, когда понятен и приемлем широчайшей массой читателей. Именно поэтому у Куприна читателей и обожателей было гораздо больше, чем у Бунина, например. Но одного таланта тогда, после «первой революции», было мало. Ему надо было вытягиваться в струнку, чтобы тогдашняя критика причислила его к лику «прогрессивных писателей», для которых признаком хорошего тона было глумление и издевательство над Россией и русской жизнью. Публицистика Куприна того времени – переходит за грань подлости. Например, очерк «События в Севастополе».
Приложили к этому руку и Бунин, и даже Чехов, не говоря уже о Горьком, который к русскому крестьянину, например, испытывал патологическую ненависть. Зато и слава его была не в пример другим.
Собственно, пропуск в русскую литературу тогда зависел исключительно от прихоти общего мнения. Николая Лескова, например, не пустили. Он не хотел выслуживаться. В русской литературе его не было до той поры пока какой-то знаменитый скандинавский писатель ни заявил на весь мир, что талант Лескова столь же значителен, как талант Достоевского.
Вообще литературная и человеческая судьбы Куприна типичны для любого крупного писателя той поры. Он был так вышколен этим общим мнением, что реагировал на него уже инстинктом, полагая, что так и должно быть. А должно было быть вот как: вместе с пренебрежительными и оскорбительными тонами в отношении ко всему русскому, еврея надо было изображать тоном тёплым и задушевным (рассказы «Жидовка», «Гамбринус»). Так раскачивали лодку, в которой сидели. И только когда она перевернулась, и в полную меру включился инстинкт самосохранения, у того же Куприна вырвалось искреннее по отношению к общему мнению и тем, кто владел им и направлял его – евреи, возьмите всё, но наш русский язык хотя бы оставьте нам.
Это Розанов, по-моему, сказал, что великая литература погубила Россию. Причём сказал он это после вдумчивого чтения не кого-нибудь, а самого Николая Гоголя.
Да ведь и в самом деле удивительно, как литература отразилась и отражается на судьбе России. Влияние русской литературы в мире привело к поразительному результату. Живой русский народ прочно перепутали с его литературным отражением. Прототип перепутали с литературным типом. Когда Фейхтвангера, после его восторженной книги о Сталине, упрекнули в том, что он оправдал даже властные его приёмы и диктаторский стиль, он пожал плечами: «А как иначе можно управлять героями Достоевского?».
Иван Солоневич считал, что и Гитлера на войну с Россией подтолкнуло хорошее знание русской литературы. Он не считал, что к героям Куприна, Бунина и Чехова можно относиться всерьёз как к солдатам. Нет ничего несообразнее, чем, скажем, Акакий Акакиевич Башмачкин, идущий с гранатой на танк…