Ксанка уже и забыла, когда так спокойно спала ночью. Выделенная ей и детям комната была просторной, чистой, уютной. Не было тревоги в сердце, было только умиротворение.
Проснувшись утром, Ксанка тихонько вышла из комнаты.
За столом в кухне сидела девушка.
"Повесть об окаянной" 18 / 17 / 1
Она взглянула на гостью и быстро вытерла слёзы, произнесла:
— Хорошо ли спалось вам?
Ксанка кивнула.
— А мы и познакомиться не успели, — как-то виновато сказала девушка. — Меня Ларисой зовут. Чуть больше трёх месяцев назад приехала я из города с постояльца денег взять. Да тут и осталась.
Матушка моя померла в городе. Я её похоронила. А сама влюбилась в Прохора. Вот и жили мы с ним, пока я не узнала вчера, какой он гнилой человек. И вот теперь не знаю, как мне быть. И в город не хочется возвращаться, должность у меня хорошая на пекарне. И видеть его больше не могу.
— Ты прости, — произнесла Ксанка. — Если бы не я, то и остался бы он…
— А потом что? Я бы всё узнала о нём. Он сейчас такой шёлковый. Знаю я как бывает… Ну и чёрт с ним. Пусть ищет другую дурочку. Я и без него проживу. Правда ребёночек у меня будет.
Лариса опять заплакала.
Ксанка подошла к ней.
Вспомнила, как отзывался Прошка об их ребёнке, как отказывался от него и до сих пор не принял, и стало тоскливо.
Так тоскливо, будто Лариса ей родная. Всю боль девушки Ксанка прочувствовала на себе.
— Может вы останетесь? — предложила Лариса, немного успокоившись. — Места много. Я с вас денег не возьму. Ну если только по дому приберётесь, я буду рада. Ну и еды какой-нибудь можно приготовить. Не успеваю я со своей работой.
Технолог я. Печём и для города, и для селений. Требуют много, а мощностей нет. Вот и приходится трудиться. Я вас и беспокоить не буду. Приду поздно, усну, а утром опять на пекарню. Вот Проше больше повезло. Он натаскает муки на несколько дней, а потом отдыхает. Кровать себе соорудил на складе.
Разрешили там носильщикам и грузчикам спины разминать. Ещё до революции на пекарне даже костоправ работал. Спины мужикам мял, говорил, что без этого никак. А купец в санаторий отправлял тех, кто трудился хорошо. Маменька моя три раза ездила. Всё говорила:
— Ларка, живём мы не так, как все. Обделил бог наши места красотами. А там, Ларка, там…
Маменька закрывала глаза и продолжала:
— Там цветов столько, сколько до горизонта идти. Да все разные, пахучие.
Четвёртый раз маменьку уже не пустили.
«Пора и честь знать», — сказал ей купец.
В санаторий отправлял других, а маменьке денежное вознаграждение давал за переработку.
А потом власть сменилась, я в город поехала учиться. Вышла замуж. Но мужа моего убили. Маменька сдала дом и переехала ко мне. Редко сюда наведывалась.
Я думала, что после Васютки своего никого не полюблю. А тут вот Проша на глаза попался. И всё… Пропала я… Думала, что выучусь, начну трудиться лучше всех, да на курорты поеду. Теперь чего уж думать об этом. Мой курорт тут. Вот такая у меня жизнь. Останетесь ли вы со мной?
Ксанка слушала и думала: «А есть ли такая баба, которая как на духу скажет, что счастлива и жить не надоело? Есть ли такая, которая жаловаться не будет?»
Давно Ксанка таких не встречала.
Поразмыслив над предложением Ларисы, решила остаться.
Возвращаться в дом, из которого её почти выгнали, она не хотела.
Прошло два месяца.
Лариса, как и говорила, приходила поздно. Уходила рано.
Ксанка готовила, стирала, убирала.
Как-то не спала одну ночь.
Встала с кровати, хотела на кухне попить воды.
Вдруг услышала шёпот.
— Выгони её! Сколько нам по углам прятаться?
— Не могу я, Проша, хорошая она, помогает мне, — Лариса говорила не шёпотом, но очень тихо.
— У неё свой дом есть, пусть там и живёт. Что я как любовник бегаю к тебе. Всё боюсь, что проснётся она и нас застанет. Устал на складе спать. Холодно там, согреть некому меня. И ты не приходишь туда больше.
— Тяжело мне там, Проша, — отвечала Лариса. — Дурно мне там. Жарко, пыльно. Выворачивает всё изнутри. А домой прихожу, тут чисто. Ксанка хорошо убирает. Мне, конечно, стыдно, что я вроде как слугу заимела, но ведь нам хорошо. И мне удобно, и ей. И дети не на улице.
— Да ты подожди… Не на улице… Её не на улице, а наш ребёночек может и без крыши над головой остаться.
Ксанка — баба непростая. Что-то затих её чертяка.
Он там творит у неё в доме что хочет. Узнал я сегодня, что сестра чертяки замуж за Ксанкиного мужа выходит. Это ж как можно при живой жене? Бога нет в их душах. Был я там. Говорил чертяке, чтобы Ксанку забирал. А он ржёт только. А ведь мы и дружили какое-то время. А теперь вроде врагов стали.
Ксанка слушала шёпот, а её сердце опять стала наполнять тревога.
— Ой, Проша, — вздыхала Лариса. — Бедная она…
— Это мы с тобой бедные. А вот если я тебя замуж позову? Где мы жить будем?
— У меня и будем, — ответила Лариса.
— Ага, у тебя! У меня жена будет молодая, а должен буду делить её дом с кем-то! Не пойдёт так. Вот выгонишь Ксанку, тогда и замуж тебя возьму. А если нет, то и одна останешься.
Лариса заплакала:
— Ну как я их выставлю? Привыкла я к ним.
— Решай сама.
Прошка ушёл.
Ксанка тихо-тихо вернулась на кровать.
На следующий день как ни в чём не бывало подала Ларисе завтрак.
Заметила, как девушка встревожена.
— Лица на тебе нет, — произнесла Ксанка.
— Устаю я, — Лариса махнула рукой. — Всё пройдёт.
Следующей ночью Прохор пришёл опять.
Пригрозил Ларисе, что больше не придёт, если Ксанка останется.
— И не приходи, — сказала вдруг девушка. — Не хочу грех на душу брать.
— Ну-ну, — пробормотал Прохор. — Не греши, Ларочка! Прощай.
Как только он хлопнул дверью, Ксанка вышла на кухню.
Лариса удивлённо смотрела на неё.
— Не губи себя из-за меня, — сказала Ксанка. — Уйду я. Живи, коли намерения у него серьёзные. Тяжело бабе одной без мужика. А он тебя вроде как любит.
— А тебя не любит! — воскликнула Лариса. — Ты же ему сына родила! Он и с моим так сможет.
— Не равняй нас, — сказала Ксанка. — У меня другое…
— Куда ты пойдёшь? — Лариса всхлипывала.
— Домой вернусь. На свадьбе погуляю. Авось и сжалятся родственнички мои. Муж там у меня как-никак. При живой жене свадьбу собрался играть. А ты возвращай Прошку да живи с ним. Пусть дети ваши здоровенькими будут.
— Спасибо, Ксюшенька!
Ксанка обняла Ларису и пошла в комнату. До утра глаз не сомкнула.
С рассветом покормила детей и покинула дом Ларисы.
В родной деревне постучалась к Павлюте.
Та открыла и с недовольным лицом произнесла:
— Нашлась беглянка. Где ходила ты, баба бесовская?
— У добрых людей жила, — ответила Ксанка. — Можно детей оставить?
— На кой они мне сдались? Дома и оставляй.
— Занято там, — сказала Ксанка.
— Знаю я! Комиссар себе бабу какую ухватил. Красоты невиданной. Все наши деревенские мужики сохнут по ней. Как посмотрит на кого, так они под мороком. Собирались бабы, поджечь дом хотели. Не горит он. Керосин как вода. Пробуют за двором разжечь костёр — полыхает. А дом твой стоит нетронутым.
И Вадим твой ходит важным. Он теперь в правлении работает. Комиссар его устроил. Комиссара наградили. Он банду как будто поймал. А на самом деле и не поймал. Она просто затихла.
Вадим ходит раз в неделю по домам описи делает. Ничего от него не утаить. И яйца куриные пересчитывает, и цыплят выведенных. Всё записывает. Ненавидят его бабы, ты бы знала как! Прятали они поначалу от него всё. Так он находил и ещё угрожал расправой. А теперь он во двор заходит, они с ходу:
— Товарищ Вадим, без изменений нынче.
— Товарищ Вадим, шесть яиц…
Вот так и живём теперь. Не под богом, а под чёртом ходим. Оставляй своих…
Голос Павлюты подобрел.
— Спасибо, — кивнула Ксанка. — Пойду навещу молодожёнов.