О романе Иэна Бэнкса «Осиная фабрика».
Всё что я слышал об этой книге до прочтения — это что в ней — воплощённая жестокость, садизм, насилие и антиутопия. И ни с чем из этого перечня я не могу согласиться до конца. Это такая же антиутопия, как «Милый друг» или «Замок Броуди»: все вымышленные события совершенно нефантастичны и вполне могли уже произойти в мире реальном, да и конец там очень даже светел.
Неожидан — да. Но в романе Бэнкса, в отличие от детективов, читая которые, невозможно понять, кто преступник из-за того, что какие-то детали просто не сообщаются, а раскрываются в конце, автор даёт все подсказки, и только вина читателя, что он их пропустил, увлекшись своим ходом мысли.
Что касается занятий семнадцатилетнего парня, юридически выбитым отцом из жизни, они вполне закономерны. Раз он не может учиться в школе, лечиться у врача, получать права на вождение чего бы то ни было из-за отсутствия документов (что, как мне кажется, было вполне поправимо, наберись он только храбрости и обратись в полицию) — ему и остаётся только мифологизировать собственную жизнь и гонять по острову, проверяя свою «оборону». Оборонительные штуки, будь то тотемные Столбы, или бомбы — штуки, которые показывают его силу, угрозу, состоятельность — его разум придумывает не только из-за стремления «быть мужчиной» даже с ущербными половыми органами: любому человеку требуется своё пространство, тем более – человеку без документов. И своё пространство, также не защищённое документами, требуется защищать иными способами.
Черепа я воспринимаю абсолютно нормально. У меня у самого в квартире хранится несколько черепов разных зверей и птиц. Фабрика сделана остроумно, и если откинуть все ужасы, то можно по достоинству оценить её конструкцию и изобретательность парня. В логике ему не откажешь, даже то, как он обосновал убийство Эсмерельды, в какой-то степени справедливо и рационально. Подобная резня происходит в мире в гораздо больших масштабах, но паника начинается только с переходами на личность. Пассивное большинство позволяет проделывать монарху со своим народом и государством те же вещи, которым ужасается, если их творит, возомнив себя хозяином острова, какой-то мальчишка. А ведь это вещи одного порядка.
Если уж говорить о том, кто псих в этой семейке, то выйдет, что парень как раз-то самый разумный. Папаша с его идиотскими замерами всего дома, несчастный Эрик, бывший таким замечательным братом — психи гораздо большие: один не отражает реальности и стремиться убежать от неё, запирая комнату с тайнами, другой — тоже не сладил с ней, когда столкнулся с личинками мух в голове у ребёнка, и теперь, обозлённый-расстроенный, не может даже нормально говорить с братом по телефону, а в любой фразе или поступке ему чудится покушение на его волю.
Мысли же главного героя сами по себе прекрасны, и разве в основе своей это не мысли нормального человека?
Когда его мучила мигрень – иногда по нескольку дней кряду, – я не находил себе места. Я носил прохладительные напитки и чуть-чуть еды в комнату с задернутыми шторами на втором этаже, входил на цыпочках и тихо стоял, а если он начинал стонать или ворочаться на кровати, меня била дрожь. Пока он страдал, я чувствовал себя несчастным и ко всему терял интерес; игры и истории казались глупыми и бессмысленными, и единственное, что я делал со смыслом, – это швырял камни по бутылкам или чайкам. По чайкам – так как я решил, что другие тоже должны страдать, не только Эрик. Но когда он выздоравливал – это было словно очередной приезд на каникулы, и от восторга у меня вырастали крылья.
Однако в итоге эта экстравертность поглотила его без остатка, что случается со всеми настоящими мужчинами, и отняла Эрика у меня, увлекла в большой мир со всеми его сказочными соблазнами и смертельными опасностями. Эрик решил пойти по стопам отца и тоже стать доктором. Он сказал мне тогда, что все останется по-прежнему: ведь у него снова будут летние каникулы, даже если какое-то время отнимет больничная практика в Глазго; он сказал, что, когда мы встретимся, все будет как раньше, но я знал, что это не так, и видел, что в глубине души он тоже знает. Его выдавали глаза, выдавал голос. Он покидал остров, бросал меня.
Но винить его я не мог, даже когда мне было особенно тяжело. Это же Эрик, мой брат, и он делал то, что должен, в точности как храбрый солдат, гибнущий за правое дело или за меня. Как я мог усомниться в нем или винить его, если у него и в мыслях не было сомневаться во мне, винить меня? Бог ты мой! А эти три погибших ребенка, три убийства, причем одно из них – братоубийство. Он и не помышлял, что я как-то замешан хотя бы в одном. Иначе я бы знал. Если бы он что-то подозревал, то не мог бы в глаза мне смотреть, ведь он совсем не умеет лгать.
И, повторюсь, конец у этой книги на диво светлый. Будь это произведение беспросветно-чёрным, герой никогда бы так легко не примирился с тем, что он — другого пола, с тем, что все мотивы, которые до сих пор возникали в его голове, проистекали из неправильного восприятия, заведомо ложных сведений о мире и себе. А он, напротив, даже радуется! И это очень здорово, тем более, что почти невероятно: до сих пор его отношение к девчонкам было презрительным, он даже считал, что они не умеют думать. Но теперь он сидит рядом с братом и с воодушевлением проговаривает про себя, что тот приехал — к сестре. Принимает свою – еще не женственность — женскость. Понимает теперь, что раз он, будучи на самом деле девочкой, думал, значит, и девочки точно так же умеют думать. Осознаёт свою непричастность к тому плохому, что с ним совершил отец. Осознаёт открывшуюся перед ним возможность самостоятельно определять свою жизнь. Вообще процесс осознавания почему-то недооценивается многими читателями. Многие испытывают к герою этой книги такую же стойкую неприязнь, как и к Холдену Колфилду, между тем как и это, и то произведение лишь наиболее ярко демонстрируют процесс осознавания, переоценки ценностей. А ведь эти процессы важны для человека любого возраста.